«С мамой всё уже обговорено», — сообщил Артём, делая вид, будто поправляет манжеты рубашки, хотя на нём была старая растянутая футболка, а манжетами там даже не пахло. Движение получилось театральным, будто он репетировал его перед залом поклонников. Только в нашей двухкомнатной квартире с ипотекой и сушилкой посреди коридора это выглядело не как жест главы рода, а как попытка морской свинки изобразить льва перед прыжком через канаву.
Я оторвалась от ноутбука и медленно сняла очки.
— Артём, — произнесла я ровно, — давай я освежу в твоей памяти один простой принцип нашего брака. Похоже, ты пропустил его с той же уверенностью, с какой когда-то прогуливал высшую математику. Всё, что решено без меня, — не решение. Это декоративная фантазия.
Он закатил глаза так старательно, что я на миг испугалась: вдруг они там наткнутся на мысль. Хотя после последних событий скорее обнаружили бы пустой конференц-зал с отличным эхо.
— Марина, ты снова раздуваешь пустяк. Мама хочет нормально отметить юбилей. У неё ремонт, дома тесно, никакого настроения. А у нас — простор, свет, ощущение благополучия!
Это самое «ощущение благополучия» в нашей квартире существовало главным образом за счёт моих двух проектов, бессонных ночей и способности не сливать деньги на ерунду вроде чудо-фильтров для воды, которые Артём с упорством миссионера покупал на половину своей зарплаты менеджера по продаже вещей, смысл которых не мог объяснить даже он сам.
— Юбилей? — уточнила я. — Тот самый, куда Галина Степановна собирается пригласить «только своих» в количестве сорока человек, включая троюродную тётку из Вологды, которая в прошлый раз пыталась забрать мои чайные ложки, потому что они, как она сказала, «никому не были нужны»?
— Это бережливость! — Артём торжественно вскинул палец. — И вообще, мама сказала, что ты, как хорошая жена, с радостью покажешь всем, какая ты хозяйка. Это честь, Марин. Твой вклад в семейное будущее!
— Вклад — это когда вкладываешь ресурс и потом получаешь прибыль. А если вкладываешь деньги, сутки жизни и нервные клетки, а на выходе имеешь гору посуды и лекцию о неправильной консистенции майонеза, то это уже не вклад. Это гуманитарная миссия на оккупированной территории.
Артём надулся. Он в принципе плохо переносил моменты, когда я включала логику. В его личной системе координат он был непризнанным стратегом крупного масштаба, его мать — женщиной почти святой и всегда правой, а логика проходила по ведомству опасной магии.
— Ты черствая, — постановил он и решил удалиться на кухню с достоинством. Но карман домашних штанов зацепился за дверную ручку, ткань жалобно треснула, и величие осыпалось на пол. — Да что ж такое! Это всё твоя негативная энергия!
— Это не энергия, милый. Это законы механики и дешёвый трикотаж.
На другой день к нам, разумеется, не позвонив, вошла Галина Степановна. Ключи у неё хранились «на случай непредвиденного», причём непредвиденное случалось почему-то трижды за неделю. Она вплыла в прихожую с таким видом, будто возвращалась в собственные владения после изгнания.
— Марина, — начала она без приветствия. — Шторы надо снять. Они унылые. У меня юбилей, мне нужен праздник для души, а не эта ваша… бедная интеллигентская пустота.
Я спокойно отпила кофе.
— Галина Степановна, пустота — это когда у человека ничего нет. А когда у человека есть вкус и нет желания завешивать окна тяжёлыми портьерами с золотыми кистями из эпохи мебельного кошмара, это называется интерьер.
Она сунула мне листок. Я пробежала глазами список и поняла, что там еды хватило бы не на домашний вечер, а на поминки председателя райпо в городском клубе.
Галина Степановна засмеялась, и её крупные бусы глухо щёлкнули друг о друга.
— Какой ещё заказ еды, дорогая? У Артёма сейчас сложный период. А ты жена. Твоя задача — прикрывать тыл. Я же не прошу у тебя конверт с деньгами. Всего-то накрой стол. Продукты, так и быть, Артём купит.
— То есть, — я аккуратно свернула список так, будто собиралась запустить его в открытое окно, — мне нужно взять пару дней без оплаты, провести у плиты часов двадцать, потом кормить сорок человек, слушать, что холодец недостаточно торжественно подрагивает, а после этого отмывать посуду масштабом с Уральский хребет?
— Это семья! — вскрикнул Артём, появляясь из ванной с мокрым затылком. — Почему ты всё измеряешь часами и усилиями? Где твоя женская мудрость?
— Женская мудрость, Тёма, начинается с умения отличить родных людей от паразитирования. В природе, кстати, есть кордицепс. Он тоже, наверное, уверен, что у него с муравьём крепкая связь. До того момента, пока не съест его изнутри.
Артём покраснел. Было видно, что он собирается произнести что-то возвышенное. Он даже начал: «Женщина — это сосуд…», но тут же подавился воздухом и закашлялся.
— Сосуд, видимо, переполнен, — сказала я.
Следующие дни стали похожи на репетицию цирка без дрессировщика. Галина Степановна приходила каждый вечер, переставляла мои вазы, осуждала цвет подушек и уверяла, что «в доме не хватает радости». Артём ходил по комнатам павлином и по телефону рассказывал друзьям, какой великолепный праздник он готовит. «Да, брат, будет всё по высшему разряду. Мои женщины хлопочут».