— Подожди. Это же ресторан. Там ночные смены?
— График два через два. В будни до часу ночи, в выходные — до трёх.
— Ты издеваешься? — Дмитрий вскочил. — Ты собираешься стоять за баром до трёх утра, пока наш ребёнок дома?
— Ты хотел, чтобы я работала, — спокойно ответила Марина. — Я и буду работать.
— Я имел в виду нормальную работу! Днём! Что-нибудь приличное!
— Приличное — это ногти дома, как у Светки? Или торты с коляской рядом, как у жены Олега? Дима, это единственное место, где меня ждут и где готовы платить нормальные деньги. Или ты думал, я пойду листовки у метро раздавать за копейки?
— Я думал, ты найдёшь что-то… не настолько позорное.
— Позорное, — Марина коротко усмехнулась. — Неделю назад я была лентяйкой, теперь стала позорницей. Ты бы уже определился.
Дмитрий замолчал. Он чувствовал, как разговор уходит из его рук. Марина говорила тихо, без напора, но в этом спокойствии появилось что-то новое. Не испуг. Не обида. Решимость.
— А Мишу кто будет укладывать?
— В мои рабочие вечера — ты. Мама будет забирать его днём, когда мне нужно будет поспать перед сменой. Я всё продумала.
— То есть ты уже всё решила за меня?
— Нет, Дима. Это ты решил за меня. Я просто выполнила то, что ты потребовал.
Первая смена Марины стала для Дмитрия настоящим испытанием. Миша наотрез отказывался засыпать без матери. Он кричал до хрипоты, выгибался дугой, сбрасывал одеяло. Дмитрий почти сорок минут носил его по комнате, пока плечи не загудели от боли. Потом попытался поменять подгузник, и сын тут же описал ему руку. Потом он разогревал кашу, половина которой оказалась на полу. К полуночи Дмитрий сидел на кухне с таким лицом, будто весь вечер таскал мешки с цементом.
Марина вернулась в час двадцать. Сняла куртку, тихо заглянула в детскую — Миша спал поперёк кроватки. Она поправила одеяло и пошла в ванную. Дмитрий остановился в коридоре.
— Ну как прошло?
— Нормально. Чаевые хорошие, — сказала она и закрыла за собой дверь ванной.
Через неделю Дмитрий позвонил Антону.
— Она правда работает до трёх ночи, — голос у него был выжатый. — Я как загнанный: днём офис, вечером подгузники, бутылочки, ор без конца. Такое чувство, будто у меня теперь две смены.
— Ну запрети ей, — небрежно бросил Антон. — Ты муж. Скажи: всё, хватит, увольняйся.
— Я сам её туда отправил, Антон. Сам.
— И что? Передумал. Имеешь право.
— Ты не понимаешь. Она стала другой. Она теперь не спрашивает. Не советуется. Вчера пришла и положила на стол деньги. Свои деньги. Сказала, что с этого месяца у нас раздельный бюджет.
— Раздельный бюджет?! — Антон присвистнул.
— Она полностью сняла себя с моего содержания. Сама покупает себе еду, одежду, всё, что ей нужно. И знаешь, что хуже всего? Ей хватает. С чаевыми она получает почти столько же, сколько я.
— Слушай, ну это уже…
— Это уже не семья, Антон. Это проживание в одной квартире.
Прошёл месяц. Дмитрий наблюдал, как Марина собирается на смену. Новая блузка, аккуратно уложенные волосы, тонкий браслет на запястье — подарок самой себе с первой зарплаты. Она двигалась по квартире легко и уверенно, словно за это время стала выше и свободнее.
— Марин, подожди.
— Мне через двадцать минут выходить.
— Я хочу серьёзно поговорить.
Она остановилась у зеркала в прихожей и повернулась к нему. Не сердито. Не раздражённо. Просто спокойно ждала, что он скажет.
— Вернись, — выдохнул Дмитрий. — Вернись домой. То есть уволься. Я был неправ. Мне нужна жена. Мише нужна мама рядом. По-нормальному, по-человечески, как раньше.
— Как раньше — это как? Когда ты называл меня лентяйкой?
— Я сорвался. Признаю.
— Ты не сорвался, Дима. Ты так думал. И твой Антон так думал. И весь ваш обеденный кружок обиженных мужиков так думал.
— Откуда ты…
— Ты правда думаешь, я глухая? Ты с Антоном по телефону через стенку разговариваешь. Я каждое слово слышу.
Дмитрий покраснел. Марина поправила браслет и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не вернусь. Мне впервые за два года хорошо. Я зарабатываю. Я снова чувствую, что я — это я, а не дополнение к кастрюле, стиральной машине и детской кроватке. Меня ценят. Мне говорят «спасибо». Ты за весь год ни разу не сказал мне этого слова.
— Хорошо, — он с трудом сглотнул. — Ладно. Я понял.
Марина кивнула и повернулась к двери. Дмитрий смотрел ей вслед и чувствовал, как под ногами проваливается пол. Это «хорошо» прозвучало так же, как тогда на кухне. И снова означало одно: я тебя услышала. Больше ничего.
Через три дня Дмитрий снова завёл разговор. Теперь уже резче.
— Я так жить не собираюсь. Ты приходишь ночью, от тебя пахнет чужими одеколонами, алкоголем, и ты ложишься рядом так, будто всё в порядке.
— Я работаю за барной стойкой, Дима. Люди заказывают напитки. Я их готовлю. Запах одеколона — это запах зала, а не какого-то конкретного мужчины.
— И я должен тебе поверить?
Марина медленно повернулась к нему.
— Ты мне не веришь?
— А как мне верить женщине, которая до трёх ночи обслуживает пьяных мужиков?
Пощёчина вышла короткой и звонкой. Марина ударила его открытой ладонью — один раз, точно, без замаха и истерики. Голова Дмитрия дёрнулась в сторону. Он схватился за щёку и замер, глядя на неё широко раскрытыми глазами.