Сергей деликатно отошёл к диджею. Видимо, срочно понадобилось обсудить музыку.
Катя вздохнула и заговорила мягко, почти ласково — так разговаривают с человеком, которому объясняют очевидную вещь:
— Вы мне правда очень помогли. Но это ведь были семейные деньги, разве нет? Вы сестра моей мамы. Помогали, потому что так принято. Это не какое-то отдельное достижение. Старшие поддерживают младших — в этом нет ничего необычного.
Я ничего не ответила. И почему-то моё молчание придало ей смелости.
— Я вам благодарна, конечно. Но ведь это не только ваша заслуга, правда? Так получилось. Бабушка помогала маме, мама — мне, вы тоже немного поддержали. А риелтор — чужой человек. Он действительно постарался, нашёл квартиру по хорошей цене. Это другое. Вы понимаете?
Я понимала. Слишком хорошо.
Восемь лет ночных смен, отказов от отпусков и ремонта в ванной — кран там капал уже третий год — для Кати не были поступками. Они стали чем-то вроде погоды.
Идёт дождь — так бывает.
Светит солнце — тоже нормально.
Тётя Лена переводит деньги — это естественно. Погоде ведь не говорят спасибо.
Я была краном: повернули — вода пошла.
— Понятно, — сказала я и улыбнулась.
Наверное, улыбка получилась странной, потому что Катя нахмурилась. Но тут к ней подбежала подруга с бокалом, и разговор оборвался.
Я осталась до каравая, поздравила Ирину с материнским счастьем и уехала. Никто не заметил моего ухода: ведущий объявил конкурс с переодеваниями, музыка стала громче, а зал наполнился смехом.
Дома я не стала включать свет в прихожей. Сняла туфли, прошла на кухню и поставила чайник. Он закипел, щёлкнул и выключился, но чай я так и не заварила. Просто сидела и смотрела, как в доме напротив одно за другим гаснут окна. В одном свет горел дольше остальных. Наверное, кто-то работал ночью.
Потом я зачем-то пошла в комнату и достала из-под кровати старую коробку из-под сапог.
В ней лежали открытки, фотографии, которые я так и не вклеила в альбом, и детские рисунки. До девяти лет Катя рисовала для меня картинки и передавала их через Ирину. Домики с дымом из труб, солнце в углу листа, три неровные фигурки, державшиеся за руки.
На одном рисунке крупными детскими буквами было написано: «ТЁТЕ ЛЕНЕ». Букву «Ц» Катя тогда вывела задом наперёд.
Я сидела на полу у кровати в праздничном платье, держала этот лист и вспоминала, как когда-то везла шестилетнюю Катю поездом из другого города. Она заснула у меня на руках. Рука затекла так сильно, что после поездки я ещё долго не могла ничего ею держать. Но всё равно не шевелилась, потому что боялась разбудить девочку.
Вот тогда меня и накрыло.
Не на свадьбе, среди музыки и нарядных гостей, а дома, на полу, с детским рисунком в руках, почти в половине двенадцатого ночи.
Я не плакала. Просто долго сидела, потом аккуратно убрала всё обратно и задвинула коробку под кровать.
На следующий день позвонила Ирине. Я не собиралась ругаться — хотела понять. Сестра не удивилась. Судя по всему, Катя уже успела рассказать ей свою версию событий.
— Лена, ты же взрослый человек, — устало сказала Ирина. Наверное, после банкета она почти не спала. — Ну не назвала она тебя. Подумаешь. Не специально же. Просто закрутилась. Для неё твоя помощь — сама собой разумеющаяся вещь. Она с детства знала, что тётя всегда выручит. Ты для неё как воздух. Ты же не благодаришь воздух за то, что можешь дышать.
— Ирина, я не воздух, — спокойно ответила я. — Я живой человек. Восемь лет брала дополнительные ночные смены и откладывала деньги не на себя, а на твою дочь.
— И правильно делала, — наставительно сказала сестра. — Ты старшая. Старшие заботятся о младших. У нас всегда так было. Вспомни, как мама помогала тёте Тамаре, когда та осталась без работы. И ни разу не потребовала благодарности.
— Мама помогала ей год, пока та не устроилась. А потом тётя Тамара каждую субботу приезжала с пирожками и сидела с нами, чтобы мама могла выспаться. Она понимала, что помощь требует отдачи. Это не обязанность одного человека.
— Ой, ты сейчас просто обижена. Пройдёт время, и сама поймёшь, что не стоило поднимать эту тему на свадьбе.
— Я ничего не поднимала на свадьбе. Мы с Катей поговорили наедине, когда гости уже разошлись. И я услышала её ответ.
На этом разговор закончился. Я положила трубку и вдруг почувствовала не обиду, а ясность. Так бывает, когда наконец выключаешь раздражающий звук, к которому привык настолько, что перестал его замечать.
Тридцать лет я жила внутри одной и той же системы. Сначала помогала родителям — ведь они меня вырастили. Потом поддерживала сестру, когда она выходила замуж и рожала детей. Потом вкладывалась в жизнь племянницы.
И ни разу не остановилась, чтобы спросить себя: а что получаю взамен?
Не деньги. Не подарки. Обычное человеческое отношение. Меня считают равной или просто удобной? Я член семьи или её запасной кошелёк?
Нашу маму звали Мария Петровна. Она трудилась на двух работах, постоянно не высыпалась, носила одно пальто восемь зим подряд и повторяла:
— Мне ничего не надо. Вы только растите.