И возле почтовых ящиков соседка в последнее время всё чаще отворачивалась, едва завидев Марину Петровну.
Женщина взяла телефон и позвонила Тамаре Николаевне из первого подъезда. Та была председательницей домового совета и знала о доме почти всё — кто перекрывал воду, когда это случилось и зачем.
— Тамара, привет. Я только приехала. Ты видела, что возле контейнеров стоит?
— Банки? — осторожно переспросила Тамара Николаевна.
— Мои банки! Те, что я Галине носила! Полные, даже не открытые! Это что, по-твоему? Тут ведь дело не в огурцах, Тамара. Это отношение к человеку. Я у плиты часами стояла, крышки покупала, сама всё на второй этаж поднимала, потому что ей тяжело ходить. А она взяла и выставила под забор!
На другом конце провода стало тихо.
— Тамара, ты меня слышишь? Я к ней стучала — она не открывает. Прячется!
Молчание длилось так долго, что Марина Петровна взглянула на экран: вдруг связь оборвалась.
— Маришка, — наконец тихо сказала Тамара Николаевна, — ты ведь ничего не знаешь.
— Чего я не знаю?
— Галины Андреевны больше нет. Она во вторник умерла. В четверг её похоронили.
Марина Петровна застыла посреди кухни. В руке она держала пакет с грушами.
— Как это — нет? — выдохнула она.
Она не спросила. Просто произнесла эти слова, будто сама не понимала их значения.
— Сын приехал из другого города. Андрей. Уже выставил квартиру на продажу. Позавчера приходила риелтор, фотографировала комнаты. Он сейчас всё выносит: мебель раздал, вещи перебирает. Видимо, нашёл твои банки и поставил к мусорке.
— Тамара…
— Я тебе в среду два раза звонила. Ты не отвечала.
Марина Петровна вспомнила. В тот день она водила внука к врачу, потом забегала в аптеку, а после телефон разрядился и до вечера пролежал в сумке.
Ночью она почти не спала.
Лежала в темноте и заново прокручивала в голове всё, что успела придумать о Галине Андреевне за несколько часов.
Теперь каждая мысль возвращалась к ней отдельной вспышкой — и каждая причиняла боль.
Но особенно мучило другое.
Банки ведь оставались закрытыми.
Все шесть.
Почему Галина Андреевна ни одну не открыла?
На следующий день ровно в восемь утра Марина Петровна спустилась на второй этаж.
Дверь квартиры была распахнута. В коридоре стояли картонные коробки, в воздухе смешались запахи пыли и хозяйственного мыла.
На полу лежал свёрнутый ковёр — зелёный, с вытёртой дорожкой посередине.
Мужчина лет сорока пяти, в спортивных брюках, снимал со стены часы.
— Доброе утро, — сказала Марина Петровна. — Я Марина Петровна, живу этажом выше.
— Андрей, — представился мужчина, поставив часы на подоконник. — Простите за беспорядок. Нужно хотя бы немного привести квартиру в порядок, иначе её никто не купит. А у меня всего три дня.
Она кивнула и немного помолчала.
Потом сказала главное:
— Внизу, возле мусорки, стоят банки. Они мои.
Андрей посмотрел на неё с растерянностью.
— Так это ваши? Простите, я понятия не имел. Нашёл их в кладовке, на самой верхней полке. Сверху ещё полотенце лежало. Я решил, что они стоят там давно, может, несколько лет. Полные банки выбрасывать не хотел — стекло разобьётся. Поставил рядом, подумал, вдруг кому-нибудь пригодятся.
— Под полотенцем? — переспросила Марина Петровна.
— Да. Белым, с петушками.
Андрей провёл ладонью по затылку. Было видно, что он почти не спал и чувствовал себя неловко в чужой квартире, где теперь всё напоминало о матери.
— Послушайте, — неожиданно сказал он. — Вы случайно не та самая Марина, которая делает огурцы?
— Та самая.
— Вот теперь понятно. — Он усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Мама постоянно о ваших огурцах говорила. Каждый наш разговор начинался одинаково. Я спрашивал, как она, как погода, а потом она минут пять рассказывала про огурцы. Что их нужно укладывать с дубовым листом. Что они хрустят. Что соседка сама приносит банки, потому что маме тяжело подниматься по лестнице.
— А почему она их не ела?
Андрей отвернулся к окну.
— Я тоже ей говорил: «Мам, открой и поешь». А она отвечала: «Вот приедешь, тогда вместе откроем. Не стану же я одна такой праздник устраивать». Я убеждал её: «Да съешь ты сама, я приеду — соседка ещё принесёт». А она говорила: «Нет, сынок. Я берегу».
В квартире стало тихо. За стеной у соседей шумела вода в трубах, и этот звук казался особенно отчётливым.
— Я два года не мог приехать, — тихо продолжил Андрей. — То работа, то дела, то всё время находилась причина отложить. Думал: на Новый год приеду. Потом решил — весной. Потом…
Он не закончил.
Марина Петровна ещё немного постояла рядом, а затем сказала:
— Я сейчас вернусь.
Она спустилась к мусорной площадке и взяла крайнюю банку с огурцами.
Потом снова поднялась в квартиру.
Ладони испачкались в пыли, и Марина Петровна машинально вытерла их о юбку.
— У вас нож есть?
— Где-то должен быть.
Стола в квартире уже не было. Поэтому банку поставили на подоконник, подложив под неё сложенную газету.
Крышка открылась с коротким, знакомым щелчком.
Марина Петровна слышала его тысячи раз. Но сейчас этот звук будто пришёл к ней впервые.
Хлеба не нашли. Ели огурцы просто так, стоя у окна и доставая их прямо из банки.
Андрей откусил один кусочек и долго смотрел вниз.
— Хрустят, — сказал он наконец.
Последнее слово прозвучало с дрожью.
— Дубовый лист, — ответила Марина Петровна. — В этом весь секрет.
Она отвернулась к окну. Глаза уже наполнились слезами.
Внизу были зелёный забор, бетонный бордюр и пять оставшихся банок. Утренний свет играл на их крышках с красными маками.
В тот же день Марина Петровна забрала банки домой.
Она тщательно вымыла их, убрала в шкаф, а потом долго сидела на табуретке напротив и смотрела на стеклянные ряды.
Консервировать она не перестала.
Конечно, не перестала.
Когда следующим летом снова пришёл август, кухня опять стала похожа на маленькое домашнее производство.
В кастрюле кипела вода.
На полотенцах сушились банки.
Под потолком собирался пар.
Но одна привычка у Марины Петровны всё-таки изменилась.
Теперь она не оставляла банки у чужой двери и не просила соседей передать их потом.
Она заходила сама.
Ставила угощение на стол.
Садилась рядом и говорила:
— Давайте откроем сейчас. Прямо сейчас.
А если человек отмахивался: «Потом съем», «Приберегу», «Открою к празднику», — Марина Петровна только качала головой.
Она слишком хорошо поняла: иногда мы бережём самое дорогое для праздников, которые так и не успевают наступить.