— Я уже месяц откладываю деньги на новые кроссовки для Миши.
— Она сказала, что почти всё тебе вернёт.
— Хочешь знать, сколько в её понимании означает «почти всё»?
— Сколько?
— Восемь тысяч. Может быть, десять.
В трубке стало тихо.
Дмитрий тяжело выдохнул.
Марина хорошо знала этот вздох. Так он реагировал, когда понимал, что мать неправа, но всё ещё не представлял, как сказать ей об этом.
Через несколько секунд муж произнёс:
— Отдыхай.
— Что?
— Отдыхай спокойно. Я сам с ней поговорю.
— Дим, тебе нельзя нервничать.
— А мне нельзя всю жизнь делать вид, будто нормально, что моя мать считает тебя обязанной её содержать.
Марина закрыла глаза.
За окном мелькали ели, затем открылась светлая поляна, а следом снова потянулся лес.
— Спасибо.
— Марин.
— Да?
— Ты поступила правильно.
Связь прервалась.
Марина ещё несколько мгновений держала телефон у уха, словно не сразу поверила услышанному. Потом опустила руку.
Миша уже доел вафлю и прислонился лбом к окну.
Вера вынула один наушник.
— Это папа?
— Папа.
— Он не сердится?
— Нет, всё хорошо.
Вера кивнула и снова включила музыку.
Вечером от Галины Сергеевны пришло сообщение.
Короткое, сухое, без единого восклицательного знака.
Для неё это почти небывалая сдержанность.
«Дмитрий сказал, чтобы я потратила эти деньги на его лечение. Ещё он велел мне больше не вмешиваться в вашу жизнь. Я не считаю это справедливым».
Марина перечитала сообщение дважды.
Отвечать она не стала.
У каждого человека действительно имелось собственное представление о справедливости.
Галина Сергеевна была уверена: если люди приходятся друг другу родственниками, это автоматически даёт ей право распоряжаться их деньгами. Стоит только произнести: «Я тоже хочу», — и кто-нибудь обязательно должен найти возможность всё оплатить.
А Марина последние восемь месяцев трудилась по ночам.
Ездила с Дмитрием по больницам.
Оплачивала его реабилитацию.
Считала каждую тысячу.
Покупала детям только самое нужное.
Почти ни на что не тратила для себя.
И единственное, чего она хотела, — провести десять тихих дней рядом с озером вместе с Верой и Мишей.
Без требований.
Без нравоучений.
Без напоминаний о том, что она снова кому-то что-то должна.
Поезд мерно покачивался.
Миша спал на верхней полке, свесив руку вниз.
Вера задремала, не выпуская книгу из рук.
За окном сгущалась ночь.
В стекле отражалось купе: слабый свет ночника, чемодан у двери и три билета, аккуратно убранные в кармашек на стене.
Три.
Не четыре.
Марина посмотрела на них и впервые не почувствовала вины.
Она погасила свет.
Утром их ждали сосны, озеро, детская площадка и прогулки.
Десять дней, которые она действительно заслужила.
А два чемодана Галины Сергеевны остались на вокзале — именно там, где им в тот день и следовало остаться.
Потому что отказ оплачивать чужие прихоти — не жестокость.
Иногда это всего лишь граница, которую человек слишком долго боялся провести.