— Значит, вы предлагаете мне просто притворяться? — Артём нервно усмехнулся, сам не узнавая свой голос. — Жить дальше с Мариной, понимая, что я сплю с сестрой собственной жены? Что я, чёрт побери, оказался дедушкой своим же детям? Нет. Это невозможно. Это какой-то бред. Я, наверное, схожу с ума…
— Соберись и послушай женщину, которая старше тебя и уже всё продумала, — голос Ларисы Викторовны стал сухим, жёстким, почти металлическим. — Никто никому ничего не скажет. Марина не узнает ни о той ночи, ни о доноре. Николай Андреевич проживёт, не зная о нашем грехе. А эти дети вырастут уверенными, что их родители — я и Николай. Для них ты останешься зятем. И дядей. Одновременно.
— Вы чудовище, — почти беззвучно сказал Артём, отступая к двери.
— Я мать, — спокойно ответила она. — Мать, которая наконец получила то, о чём мечтала всю жизнь. Двоих детей. И я не позволю ни тебе, ни Марине, ни кому-то ещё разломать эту семью. Ты меня понял, Артём?
Он смотрел на эту ослабевшую, посеревшую женщину, в глазах которой полыхала безумная, всепоглощающая любовь к двум маленьким свёрткам в соседней палате. И вдруг понял: она не уступит. Ни сейчас, ни потом. Никогда.
— А анализы? ДНК? — спросил он, хватаясь за последнюю тонкую надежду.
— Врачи — мои давние знакомые. Документы уже оформлены. В них отцом указан Николай Андреевич. Всё решено. Единственная опасность осталась ты. Твоя совесть. Но ты мужчина, Артём. Ты выдержишь. Справишься.
Артём медленно сполз по стене и присел на корточки, закрыв лицо руками. Он вспомнил утро после той ночи: как Марина вернулась с семинара, чмокнула его в щёку и сказала: «Как хорошо, что вы с мамой наконец-то нормально поговорили. Вы так душевно сидели на веранде». Вспомнил, как Лариса Викторовна ставила перед ним чашку кофе с совершенно непроницаемым лицом. Как через два месяца объявила о беременности, объясняя всё чудом, гормональной терапией и врачами.
— А если я уйду от Марины? — спросил он едва слышно.
— Тогда я расскажу ей, что ты изменил ей с её матерью. И в её глазах ты навсегда останешься не просто предателем, а мерзавцем, который воспользовался женщиной старше себя. Никто не поверит, что всё произошло по обоюдному желанию. Понимаешь? Никто.
Артём поднял голову. В глазах у него стояли злые, беспомощные слёзы.
— Вы сломали мне жизнь.
— Нет, Артём. Я дала тебе детей. Просто ты никогда не сможешь назвать их своими. А теперь поднимайся и улыбайся. Марина уже едет, минут через десять будет здесь. Встретишь её внизу. С цветами. И, ради всего святого, улыбайся.
Он вышел из комнаты отдыха, почти не ощущая ног. Пустой коридор пах хлоркой и безысходностью. У двери палаты Артём остановился и заглянул внутрь. Медсестра поправляла одеяльца в люльках — в том числе у мальчика с родимым пятном под левым ухом. Его сына. Его кровь. Артём коснулся стекла кончиками пальцев.
— Прости меня, — прошептал он так тихо, что никто не мог услышать.
Внизу, у входа в роддом, коротко сигналом отозвалась машина. Артём вытер глаза, поправил воротник рубашки, взял второй букет — красные розы для Марины — и пошёл навстречу жене, которая никогда не узнает, что её муж только что стал отцом её брата и сестры.
Жизнь продолжалась. Страшная, нелепая, искалеченная, но всё-таки жизнь. И теперь ему нужно было как-то существовать дальше — рядом с этой тайной, с этой ложью, с этим родимым пятном, которое с той минуты будет каждую ночь возвращаться к нему во сне.