Она даже не сразу поняла.
— А как надо было?
— Ко мне.
Она посмотрела на меня с легким раздражением.
— Нин, ну не придирайся к словам. Я же сейчас у тебя живу.
— Временно.
Раиса замолчала.
Потом сказала тихо:
— Вот оно как.
И я опять оказалась виноватой.
Потому что напомнила человеку, что он здесь гость.
Хотя это была правда.
Дни тянулись дальше.
Павел то звонил, то исчезал. То присылал злые сообщения, то просил хотя бы поговорить. Раиса то клялась, что ноги ее больше в его доме не будет, то плакала и говорила, что не представляет себя одной. Я сочувствовала ей, но все чаще ловила себя на другом вопросе: а как теперь быть мне?
Присутствие другого человека стало утомлять.
Утром просыпаюсь — Раиса уже на кухне. Чайник шумит, радио говорит, окно распахнуто, хотя мне холодно.
Возвращаюсь домой — в комнате громко бубнит телевизор, на диване ее плед, на столике кремы, чашка, таблетки, журналы.
Хочу вечером посидеть в тишине, а она:
— Нин, ну включи хоть что-нибудь. Что ты сидишь, как в погребе?
Хочу лечь пораньше, а она заглядывает в дверь:
— Можно я тебе расскажу, что Павел сегодня написал?
И рассказывает час.
Я начала закрываться в ванной. Не потому, что мне нужно было мыться. Просто хотелось хотя бы пять минут побыть одной.
В собственной квартире.
Однажды Раиса сказала:
— Я тут подумала, тебе диван надо переставить.
— Рая, не надо.
— Почему? Он у тебя нелепо стоит, окно перекрывает. Если развернуть вот так, сразу места больше будет.
— Мне так удобно.
— Ты все время говоришь «мне удобно», а на самом деле просто держишься за прошлое.
Я ответила очень спокойно:
— Рая, я и есть человек со своим прошлым. И иногда мне в нем спокойно.
Она фыркнула:
— Ой, началось.
Последней каплей стало воскресное утро.
Я проснулась, вышла на кухню и увидела: Раиса моет верхние шкафы. Все банки вытащены, крупы стоят на столе, чашки разложены на подоконнике. На полу ведро. На стуле — мои старые салфетки, рядом раскрытый пакет для мусора.
— Рая, что ты делаешь?
— Генеральную уборку.
— Зачем?
— Нин, тут же пыль. Я так не могу.
— А я могу.
Она обернулась.
— Вот поэтому у тебя все и запущено.
Я стояла в дверях в халате, с растрепанными волосами, и вдруг мне стало даже не больно. Мне стало ясно.
Все.
Это уже не помощь.
Не временное проживание.
Не поддержка подруги.
Это захват.
Тихий, бытовой, с мокрой тряпкой в руке.
Я сказала:
— Положи салфетки на место.
— Нин, они же старые.
— Положи на место.
Она удивленно посмотрела на меня.
— Ты чего такая?
— Я не хочу, чтобы ты выбрасывала мои вещи.
— Господи, да это просто салфетки.
— Это мои салфетки.
Она резко бросила их на стол.
— Ну конечно. Я тут стараюсь, а ты из-за каких-то тряпок устраиваешь.
— Не из-за тряпок.
— А из-за чего же?
Впервые я не проглотила ответ.
— Из-за того, что ты ведешь себя так, будто эта квартира уже твоя.
Раиса выпрямилась.
Вот тогда она наконец услышала.
— Что?
— Ты переставляешь мои вещи. Выбрасываешь мои травы. Покупаешь занавески. Зовешь гостей «к нам». Объясняешь мне, как правильно. А меня спрашиваешь уже после того, как все решила.
Она побледнела.
— Я думала, тебе одной все равно скучно.
Вот она, эта фраза.
После нее внутри стало тихо-тихо.
Тебе одной все равно скучно.
Значит, мое одиночество она видела не как мою жизнь, а как свободное место. Пустоту, которую можно заполнить собой, своими занавесками, своими привычками, своим голосом, своими правилами.
Я сказала:
— Рая, мне одной иногда бывает скучно. Но мой дом от этого не становится пустым.
Она молчала.
— Мне бывает одиноко. Но это не дает никому права без спроса менять мою жизнь.
— Я хотела как лучше.
— Для кого?
— Для нас.
— В моей квартире нет никакого «нас», если я сама его не выбрала.
Раиса опустилась на стул.
— Мне некуда идти.
Эта фраза нажала во мне на другую кнопку.
Жалость.
Старую, женскую, почти автоматическую.
Я смотрела на нее и чувствовала, как снова поднимается привычное: потерпи, ей плохо, она не нарочно, куда она сейчас пойдет, разве можно так с подругой.
Но потом я увидела снятые когда-то шторы, выброшенные травы, чужие занавески на своем окне и поняла: если сейчас опять промолчу, еще через месяц я буду спрашивать разрешения открыть собственный шкаф.
Я села напротив нее.
— Рая, сегодня я тебя не выгоняю. Но тебе нужно решить, что ты будешь делать дальше. У тебя есть неделя.
Она посмотрела так, словно я ударила ее.
— Неделя?
— Да.
— А потом?
— Потом ты возвращаешься домой, едешь к дочери, снимаешь комнату, миришься с Павлом или разводишься. Я не знаю. Но жить у меня дальше ты не можешь.
Раиса заплакала.
— Я думала, ты мне подруга.
— Я подруга. Но я не жилье на неопределенный срок.
Она резко сказала:
— А если бы тебе было плохо, я бы тебя пустила.
— На пару дней?
Она не ответила.
— Вот именно. На пару дней. А ты живешь у меня уже больше месяца.
Она поднялась, ушла в большую комнату и хлопнула дверью.
Да, в моей комнате.
Моей дверью.
Я осталась сидеть на кухне среди круп, банок и влажных тряпок — и заплакала.
Не от страха. От усталости.