Людмила лежала возле меня — умиротворённая, довольная, раскинув руки на подушке, — и, кажется, даже не представляла, какая буря в этот момент поднималась у меня внутри. Мы были у меня, в спальне, которую я заранее проветрил, прибрал и застелил свежим комплектом белья. А я смотрел в белый потолок и думал лишь об одном: как бы поскорее попасть в ванную, открыть горячую воду и смыть с себя это тяжёлое ощущение, будто рядом со мной только что была не женщина, а какой-то запущенный, вспотевший мужик, зачем-то надевший женский парик.
Мне пятьдесят восемь. Я не стану изображать из себя красавца: животик уже есть, волосы на макушке заметно поредели, но за собой я всё равно ухаживаю. Я всегда был уверен, что годы — не оправдание для неопрятности. В ванной у меня лежит триммер, и пользуюсь я им постоянно. Подмышки, интимная зона — для меня это самая обычная гигиена, особенно в жару, когда на улице под тридцать. Волосы удерживают пот, впитывают запах, и ничего приятного в этом нет. Ни эстетики, ни чистоты.
Признаюсь честно, я почему-то был уверен, что женщины нашего времени, особенно живущие в городе и считающие себя образованными, такие вещи понимают без долгих разговоров. Но оказалось, что ошибался. Для некоторых людей слово «естественно» почему-то важнее, чем желание быть приятной человеку, с которым ты становишься близок.
Познакомились мы около месяца назад, на юбилее моего давнего приятеля Сергея. Праздновали в небольшом ресторане у городского пруда: музыка, смех, гости, тосты, суета. Там я её и увидел — Людмилу. Она приходилась родственницей жене Сергея, двоюродной сестрой из соседнего района, которая несколько лет назад переехала в наш город.
Ей было пятьдесят семь. И выглядела она, надо отдать должное, весьма неплохо. Платье подчёркивало фигуру, волосы уложены аккуратно, от неё шёл лёгкий, ненавязчивый аромат духов. Мы разговорились, потом немного потанцевали. Она оказалась неглупой, приятной в общении женщиной: много читала, работала в архиве, говорила мягко, спокойно, без суеты. Я, как мужчина в разводе, сразу обратил на неё внимание. Тогда даже мелькнула мысль: вот, возможно, нормальная женщина — без капризов, без охоты за чужим кошельком, просто человек, с которым можно спокойно идти к старости.
Потом мы начали видеться. Гуляли по скверу, останавливались у лавочек, смотрели, как воробьи дерутся за крошки, ходили в кино на какую-то новую русскую комедию. Людмила держалась ровно: не липла, но и холодную недотрогу из себя не строила. Мы подолгу говорили — о детях, о здоровье, о прожитых годах. У неё, как она рассказывала, взрослый сын жил в Петербурге.
Рядом с ней мне было спокойно. Я даже стал ловить себя на мысли, что, может быть, со временем мы смогли бы жить вместе. Потому что одиночество особенно остро накрывает именно вечерами, когда открываешь дверь своей квартиры, а навстречу тебе — только тишина, пустая прихожая и бормочущий телевизор.
На пятое свидание я позвал её к себе. Подготовился как положено: накрыл стол, купил приличное вино, сыр, фрукты. Вечер складывался хорошо — разговоры, музыка, потом мы танцевали прямо в гостиной. Потом всё само собой перешло в спальню. Настроение у меня было тёплое, близости давно не случалось, хотелось ласки, женского тепла, нормальной человеческой нежности.
Она стала раздеваться. Для своего возраста фигура у неё была вполне достойная. Но когда мы легли, и Людмила подняла руки, чтобы обвить мою шею…
В первый миг я решил, что мне почудилось. Под мышками у неё были густые тёмные волосы — сантиметра два, а может, и три длиной. Это никак не походило на «вчера не успела». Было видно, что к этому месту она не прикасалась очень давно. И почти сразу я почувствовал запах — тяжёлый, резкий, перемешанный с духами, от чего он становился ещё неприятнее.
Желание во мне погасло мгновенно. Но остановиться вот так, резко, я почему-то не смог. Довёл всё до конца почти машинально, стараясь не смотреть туда и не вдыхать глубоко. Мне было мучительно неприятно. Казалось, этот запах уже въелся в мою кожу, в простыни, в воздух комнаты.
После той ночи я несколько дней не писал и не звонил. Пытался разобраться в себе. Может, это была случайность? Может, она плохо себя чувствовала, не успела, не подумала? Всё-таки сама по себе женщина хорошая, и рушить всё из-за одного эпизода казалось неправильным. В итоге я решил поговорить.
Мы встретились, зашли выпить кофе. Беседа не клеилась, я нервничал и всё никак не мог подобрать слова. Уже потом, когда мы вышли на улицу и пошли в сторону остановки, я всё-таки решился.
— Люда, ты мне правда очень нравишься. Но есть один момент… Только не обижайся, пожалуйста.
Она тут же напряглась:
— Что такое?
Я старался говорить как можно мягче:
— Я очень серьёзно отношусь к гигиене. Сам за собой ухаживаю. И мне было бы приятно, если бы ты тоже обращала внимание на такие вещи, как… подмышки. Так аккуратнее. И запаха меньше.
Я думал, она смутится, может быть, неловко улыбнётся. Но Людмила вдруг громко рассмеялась:
— Ты это серьёзно сейчас? Мне пятьдесят семь лет! Я что, юная девчонка, чтобы всё там начисто выскребать? У меня кожа нежная, потом раздражение начинается. И вообще, это естественно. Раз природой дано — значит, так и должно быть. Моего мужа это никогда не тревожило. Это ты просто слишком избалованный.
Я попытался объяснить, что речь не о моде и не о капризах, а о самой простой чистоплотности. Но она ответила уже резко:
— Я этим заниматься не собираюсь. Кому надо — тот примет меня такой. А кому не нравится — пусть себе другую ищет.
И именно в эту секунду я понял: дело уже не только в волосах. Дело в её отношении. Ей было всё равно, что мне неприятно.
Позже я заметил, что ноги она тоже не бреет. И тогда для меня всё окончательно встало на свои места.
После этого я не стал продолжать отношения. Она ещё пару раз писала, я отвечал сдержанно, коротко, без прежнего тепла. Постепенно наше общение само собой сошло на нет.
Я долго прокручивал всё это в голове и сделал для себя несколько выводов.
Для меня важны ухоженность и ощущение женственности. Мне необходимо чувствовать разницу между мужским и женским телом.
Для меня гигиена — это не пустяк, а форма уважения к партнёру. Я стараюсь быть приятным для человека рядом и хочу видеть то же самое в ответ.
И ещё — отношение к самому себе. Уход за собой, на мой взгляд, не имеет возраста. Это не про молодость, а про желание жить, чувствовать себя достойно, а не просто доживать свои годы как попало.
Сейчас я снова один. Пятничный вечер, в квартире тихо. Я мог бы быть рядом с ней, но понимаю: я бы не смог всё время закрывать глаза на то, что внутри вызывает у меня отторжение.
Наверное, кто-то скажет, что я придираюсь и слишком многого требую. Но для меня это действительно важная часть близости.
Буду ли я искать кого-то ещё — не знаю. Но одно понимаю точно: заставлять себя мириться с тем, что мне физически неприятно, я больше не хочу.
А вы как думаете — это правда принципиальная вещь или я слишком перегнул? Нужно ли принимать человека целиком, без условий, или такие моменты всё-таки можно обсуждать и ждать, что партнёр пойдёт навстречу?