Подготовились основательно: разлили мёд по банкам, напечатали этикетки, собрали подарочные наборы, заказали простую вывеску с названием пасеки.
Их стол оказался рядом со стендом пасечника из соседнего района. Мужчине было около шестидесяти пяти, у него было загорелое лицо и густые седые брови.
Он некоторое время присматривался к соседям, потом подошёл.
— Дайте попробовать.
Сергей протянул ему деревянную ложечку.
Мужчина попробовал, не торопясь подержал мёд во рту и кивнул:
— Хороший.
Зачерпнул ещё.
— Очень хороший. Ваш?
— Наш.
— Сами держите?
— Сами.
— А учил кто?
Вера ответила сразу:
— Степан Андреевич. Из нашей деревни.
Мужчина оживился:
— Степан Андреевич? Да кто его не знает! Мастер старой школы. Таких сейчас почти не осталось.
Он снова посмотрел на банки и уважительно кивнул.
— Повезло вам с учителем.
— Мы это понимаем, — улыбнулась Вера.
Домой они вернулись под вечер.
Солнце опускалось над лугами. Воздух оставался тёплым и золотым, пах сухой травой, воском и мёдом.
Когда Сергей заехал во двор, Вера первой заметила человека на крыльце.
Степан Андреевич сидел на лавке.
Теперь он приходил часто. Иногда приносил инструмент, иногда делился советом, но чаще просто сидел возле пасеки и молча наблюдал за работой молодых.
Вера достала из машины трёхлитровую банку и поставила перед ним.
— Это ещё что? — спросил старик.
— Ваш заказ. Первый мёд.
Степан Андреевич осторожно взял банку обеими руками и поднял к свету.
Мёд был густым, прозрачным и золотым. В лучах закатного солнца он будто светился изнутри.
И вдруг дед Степан нахмурился.
Он повернул банку боком. Под новой этикеткой проступила старая, почти стёртая бумажка, приклеенная много лет назад.
Выцветшие карандашные буквы всё ещё можно было разобрать:
«Верин мёд».
— Что это? — тихо спросил он.
Вера не сразу ответила.
— Банка моего деда. Каждый год он откладывал для меня мёд и подписывал. Эта была последней. Я привезла её из города.
Степан Андреевич долго молчал. Он держал банку и смотрел на старую надпись так, будто знал человека, написавшего эти слова.
— Значит, правильно я всё вам отдал, — наконец произнёс он.
Старик открутил крышку и медленно вдохнул аромат.
Его глаза чуть сузились.
— Липа, — сказал он.
Потом подумал и добавил:
— И кипрей.
Сергей рассмеялся:
— Точно.
Степан Андреевич набрал мёд ложкой и попробовал.
Несколько секунд он молчал.
А затем его лицо изменилось. На нём появилась широкая, искренняя, почти мальчишеская улыбка.
Никогда прежде они не видели, чтобы он улыбался так открыто.
— Мой мёд, — сказал он.
Попробовал ещё немного и покачал головой:
— Только будто лучше стал.
— Почему? — спросил Сергей.
— Не понимаю. Липа та же. Пчёлы те же. Место то же. А вкус другой. Вы туда что-то добавили?
Вера посмотрела на него совершенно серьёзно:
— Любовь.
На мгновение всё вокруг стихло.
Потом Степан Андреевич фыркнул.
Сергей засмеялся.
За ним рассмеялась Вера.
Через секунду смеялся уже и сам дед Степан.
Они сидели втроём на крыльце белого дома, который ещё три года назад было неловко показывать соседям. Перед ними золотилась банка свежего мёда.
Над пасекой неторопливо летали последние пчёлы.
За ульями темнела липовая роща, дальше блестела река, а луга уходили к самому горизонту. Деревня постепенно погружалась в мягкий августовский вечер.
В комнате за их спинами стоял старый дверной косяк с восемью карандашными отметками.
Вера давно решила: однажды добавит к ним девятую.
Степан Андреевич ещё раз посмотрел на банку, провёл ладонью по стеклу и тихо сказал:
— Хороший мёд.
— Значит, мы всё делаем правильно? — улыбнулась Вера.
— Правильно. Продолжайте.
И больше ничего было не нужно.