Андрей сел на край кровати и некоторое время смотрел в пол.
Потом признался:
— Я понимаю, что ты права. Просто мне очень трудно ей отказывать.
Я закрыла книгу. Теперь этот разговор был важнее детектива.
Впервые за много лет муж вслух сказал то, что мы оба давно знали.
— Ей тяжело признать, что ты вырос. А тебе тяжело принять, что не нужно всю жизнь расплачиваться за те два года, когда она о тебе заботилась. Да, она помогла тебе в трудное время. И это важно. Но помощь не превращается в договор о пожизненном подчинении.
Андрей привычно потёр переносицу — так он делал с юности, когда нервничал.
— Она одна живёт. Мужа давно нет. Дети разъехались.
— Они разъехались не потому, что мы их выгнали. Возможно, им тоже тяжело жить рядом с человеком, который постоянно объясняет, как именно нужно поступать.
Он посмотрел на меня.
Наверное, я говорила жёстко.
Но за эти два дня слишком устала прятать очевидное за вежливыми словами.
Андрей медленно кивнул.
Не радостно.
Зато с пониманием.
Оставшаяся часть дня прошла ещё тяжелее.
В ванной Валентина Ивановна увидела мою маску для волос и устроила двадцатиминутную лекцию о вреде «всякой химии».
Потом без спроса решила постирать наше бельё вместе со своими вещами.
— Неразумно же гонять машинку ради нескольких предметов, — заявила она.
Каждое действие сопровождалось комментарием.
Каждый комментарий превращался в претензию.
Каждая претензия ощущалась как маленькая булавка.
Я больше не отвечала.
И именно это, кажется, раздражало её сильнее всего.
Вечером Валентина Ивановна достала последний козырь.
Слёзы.
— Я приехала, потому что соскучилась по Андрюше. А вы от меня всё время закрываетесь, будто я вам чужая. Андрей, я ведь тебя растила…
Она промокала глаза салфеткой.
Были ли слёзы настоящими?
Наверное.
Действительно ли ей было одиноко?
Вполне возможно.
Но зачем она плакала, я тоже понимала.
Чтобы вернуть всё в прежнее положение.
Чтобы Андрей снова почувствовал себя виноватым.
Чтобы я снова стала удобной.
Он подошёл, обнял её, принёс чай, сказал, что любит и благодарен ей.
Но одного слова не произнёс.
Он не сказал: «Прости».
И не пообещал ради неё переделать нашу жизнь.
Впервые.
Поздно ночью Андрей лежал рядом и долго молчал. Потом вдруг сказал:
— Мне кажется, завтра она уедет.
— Почему?
— Потому что не получает того, ради чего приехала.
Я повернулась к нему.
— А ради чего она приехала?
— Командовать. Вернуть всё как раньше. Она говорит — я выполняю. Но сейчас никто не слушается.
На третий день Валентина Ивановна вышла на кухню полностью одетой.
Не в халате и не в тапочках.
На ней была та самая блузка, в которой она приехала. Волосы аккуратно уложены, в ушах серьги.
Я всё поняла ещё до того, как она заговорила.
— Я решила сегодня уехать. У Светланы заболели внуки, ей нужна помощь.
Та самая Светлана, которой накануне она рассказывала о невыносимой невестке.
Запасной вариант был найден.
Я почти не сомневалась, что никакие внуки внезапно не заболели. Но причина звучала прекрасно.
Не «я ухожу, потому что вы перестали меня обслуживать».
А «я настолько нужна в другом месте, что не могу остаться».
Достоинство сохранено.
Отступление организовано.
Андрей вызвал машину и вынес два больших чемодана — те самые, с которыми Валентина Ивановна приехала якобы на четыре дня или неделю.
«Там посмотрим».
Ну вот, посмотрели.
У двери она вдруг остановилась и обернулась ко мне.
— Ольга, ты сильно изменилась.
Ни благодарности за гостеприимство.
Ни приглашения приехать к ней.
Даже обычного «до свидания» не было.
Только эта фраза.
Ты изменилась.
И неожиданно я поняла: в её голосе почти не звучала злость.
Скорее растерянность.
Она действительно привыкла к другой Ольге.
К женщине, которая мгновенно вставала, шла накрывать на стол, улыбалась на замечания, терпела, объяснялась и оправдывалась.
— Да, — спокойно ответила я. — Изменилась.
Больше говорить было нечего.
Такси уехало. Андрей закрыл дверь, и мы около десяти секунд стояли в коридоре в полной тишине.
Потом он спросил:
— Паста?
Я улыбнулась.
— Паста.
Обед мы приготовили вместе.
Андрей нарезал овощи, я поставила вариться спагетти. Кошка наконец вылезла из-под кровати и улеглась на тёплом от солнца подоконнике.
По радио заиграла нелепая песня из девяностых.
Мы оба начали подпевать.
Фальшиво.
Громко.
И совершенно счастливо.
Никто не обсуждал новые шторы.
Никто не водил пальцем по полкам в поисках пыли.
Никто не требовал суп к часу.
Никто не ждал, что его будут обслуживать.
Вечером Андрей разлил по бокалам вино и вдруг сказал:
— Через несколько дней я сам ей позвоню.
— Зачем?
— Объясню правила. Мы её любим и всегда рады видеть. Но приезжать можно только после предварительной договорённости. И максимум на два дня.
Я чуть не выпустила бокал из рук.
Не из-за смысла его слов.
А потому, как спокойно он их произнёс.
— Ты уверен?
Андрей кивнул.
— Она не плохой человек, Оль. Просто всю жизнь привыкла, что всё должно происходить по её правилам, а остальные обязаны подстраиваться. Но мы ведь не обязаны.
Я промолчала.
Мне не хотелось считать это своей победой.