Михаил Петрович жил на самом краю деревни, почти у леса. Не потому, что презирал людей или намеренно прятался от соседей, — просто так сложилась его жизнь. Его крепкий бревенчатый дом стоял на небольшом пригорке, и оттуда вся деревня была видна как на ладони. Построил его Михаил Петрович сам, ещё тридцать лет назад, и с тех пор жил один.
Односельчане считали его бирюком. Не злым, не жадным и не вредным — просто молчаливым, замкнутым человеком, который не любил лишних разговоров. На посиделки Михаил Петрович не ходил, в магазин выбирался раз в неделю, покупал хлеб, молоко, крупу, спички и сразу возвращался домой. Праздников не отмечал, гостей не приглашал. Но если кто-нибудь просил его о помощи, почти никогда не отказывал: мог починить крыльцо, поправить телегу, наточить пилу или подковать лошадь. Руки у него были умелые, настоящие мастеровые. Только разговаривать Михаил Петрович не любил. Отвечал коротко, а первым беседу не начинал почти никогда.
У деревенского колодца женщины не раз гадали, почему мужчина стал таким. Одни говорили, что в молодости он получил тяжёлую контузию на войне. Другие уверяли, что от него ушла жена. Третьи считали, будто с ним просто что-то не в порядке. Сам Михаил Петрович ничего не объяснял. Каждое утро он вставал около пяти, растапливал печь, пил крепкий чай с сухарями и принимался за работу. Весной и летом уходил в лес, зимой подолгу сидел в мастерской.
Он делал мебель: столы, табуреты, небольшие шкафы. Каждую вещь украшал тонкой резьбой, и таких узоров больше никто в округе вырезать не умел. Раз в месяц из районного центра приезжал перекупщик, забирал готовые изделия и продавал их. На эти деньги Михаил Петрович и жил.
Мужчине исполнилось шестьдесят два года. Семьи и детей у него не было. Мать умерла давно, отец ещё раньше. Когда-то у Михаила Петровича имелся брат, но тот много пил и однажды зимой замёрз возле реки. После этого мужчина остался совершенно один.
Зимними вечерами, когда ветер гудел в трубе, а дрова потрескивали в печи, он сидел у окна и смотрел на снег. В доме стояла такая тишина, что начинало звенеть в ушах. Но Михаил Петрович привык и к ней. Если одиночество длится годами, человек постепенно учится принимать его как часть себя.
Однако однажды в апреле всё изменилось.
Михаил Петрович поехал в районный центр — отвезти перекупщику очередную мебель и заодно попасть к врачу. В последнее время спина болела так сильно, что по ночам он почти не спал. В больнице было душно, очередь двигалась медленно. Большинство пациентов составляли женщины с детьми.
Михаил Петрович сел на жёсткий стул у стены. Рядом устроилась незнакомая женщина. Позже выяснилось, что она работает в органах опеки. Женщина разговаривала по телефону, и мужчина невольно слышал её слова.
— Девочке девять лет, — объясняла она собеседнику. — После пожара она перестала говорить. Родители погибли, родственников нет, забирать её никто не хочет. В детском доме она уже почти два года. В школу ходит, учится хорошо, но не произносит ни звука. Тихая, словно тень.
Михаил Петрович продолжал смотреть перед собой, однако слова женщины будто застряли у него внутри. Он не понимал, почему так расстроился, но вечером долго не мог заснуть. Перед глазами всё время стояла девочка, которая жила где-то в детском доме и молчала. Совсем одна. Почти так же, как он сам.
Только ему было шестьдесят два, а ей — всего девять.
Наутро Михаил Петрович снова отправился в районный центр. Он нашёл отдел опеки и несколько минут стоял перед дверью, не решаясь войти. Потом неожиданно для себя перекрестился, толкнул дверь и вошёл.
За столом сидела та самая женщина из больничного коридора. Она удивлённо подняла голову. Перед ней стоял высокий пожилой мужчина в потёртой рубахе и старых кирзовых сапогах. На человека, который собирался просить ребёнка, он был совсем не похож.
— Я хочу забрать ту девочку, — тихо сказал Михаил Петрович. — Которая после пожара говорить перестала.
Женщина долго смотрела на него, словно пыталась понять, серьёзно ли он говорит.
— Вы представляете, что это значит? Ребёнок — не мебель и не хозяйственная работа. С детьми непросто. А здесь девочка пережила пожар, потеряла родителей и вообще не разговаривает. Вы понимаете?
— Понимаю, — ответил Михаил Петрович. — Я тоже не мастер разговоров. Может, друг друга поймём.
Начались проверки. Приходили комиссии, изучали дом, задавали вопросы, требовали справки. Михаил Петрович собрал документы, прошёл собеседования и медицинское обследование. Дом оказался тёплым, крепким и достаточно просторным. Доход был небольшим, но постоянным. В конце концов условия признали подходящими.
В деревне эта новость произвела настоящий переполох.
— Совсем рассудок потерял, — говорила у колодца тётка Клавдия. — В шестьдесят два года ребёнка брать! Да ещё девочку, которая не разговаривает и из детского дома. Кто знает, что у неё за наследственность?
— Он сам двумя словами не разродится, — усмехался дядя Фёдор. — Вот и сойдутся два молчуна.