Он говорил горячо и искренне. Но вместо облегчения Анна почувствовала страх.
Перед ней вдруг возникла мать — молодая, ещё полная надежд, стоящая когда-то рядом с мужем под таким же деревом. Теперь у Евдокии Максимовны были пятеро детей, больная спина, грыжа, корова и бесконечная тревога за завтрашний день. А что, если после свадьбы Алексей перестанет видеть в ней будущего специалиста? Что, если разговоры о мостах и чертежах однажды покажутся ему женскими причудами, а обещание помогать сменится требованием рожать детей?
Анна осторожно высвободилась из его рук.
— Лёша, я не могу сейчас.
Он не понял, что она испугалась не его, а судьбы, которую он предлагал вместе с браком.
— Вот как, значит? — голос Алексея стал жёстким. — Ты решила от своей судьбы убежать? Выходит, я тебе нужен только как попутчик до города, а не как мужчина?
— Ты несправедлив! — вспыхнула Анна. — Я хочу учиться. Хочу сама чего-то добиться. Если у меня когда-нибудь будут дети, им нужна мать, а не бесплатная прислуга при избе и корове. Я не собираюсь допустить, чтобы мой десятилетний ребёнок вместо детства растил младших.
— А мне в твоём прекрасном будущем места не нашлось?
В тот вечер они разошлись, с силой захлопнув калитки на разных концах Бережков. Алексей оказался слишком гордым и вспыльчивым, чтобы побежать за ней. Анна слишком боялась повторить материнскую жизнь, чтобы согласиться. Ни один не сделал шаг навстречу, и судьба развела их по разным дорогам.
В последних числах октября Фёдора Андреевича провожали на железнодорожной станции. Высокий сутулый мужчина в непривычной шинели неловко обнял старшую дочь и перед самым отправлением сказал:
— Ты у нас умница, Анечка. Мать не оставляй, но и о себе не забывай. Поняла? Как устроюсь, обязательно напишу. А ты, дочка, своё место под солнцем ищи.
Для Анны эти слова прозвучали почти как разрешение.
Когда она вернулась в дом, где плакал младенец, ругались близнецы, а Олеся заходилась кашлем, то окончательно поняла: уходить надо сейчас. Если остаться ещё на одну зиму, деревенский быт затянет её навсегда, как густая липкая патока.
Ночью девушка сложила немногочисленные вещи в старый фанерный чемодан. Прощаться ни с кем не стала. На кухонном столе оставила короткую записку, документы спрятала за пазуху и ещё до рассвета вышла из дома. Совесть мучила её так сильно, что подступала тошнота, но желание спастись, вырваться из замкнутого круга оказалось сильнее.
До Каменска Анна добиралась в товарных вагонах, прячась от проверяющих. В городе уже ощущалось приближение беды: витрины закрывали листами фанеры, на площадях строили укрепления, у продовольственных магазинов тянулись длинные очереди. Но девушка с восхищением смотрела на краснокирпичные пятиэтажки и трамвайные дуги, рассыпавшие искры. Самое главное уже случилось — она вырвалась.
В институт Анну приняли. Несмотря на военное время, комиссия оценила её отличные знания и невероятную настойчивость. Девушка поселилась в общежитии, где на одну комнату приходилось восемь кроватей. Её соседками стали такие же отчаянные выпускницы из дальних деревень. Днём они изучали сопротивление материалов и начертательную геометрию, а вечерами надевали телогрейки и отправлялись разгружать вагоны или дежурить в госпитале.
Месяцы тянулись медленно, сливаясь в одну бесконечную полосу голода, тяжёлой работы и тревожных известий. Анна писала домой короткие, сдержанные письма, но ответа не получала. Только через полгода соседка сообщила, что Евдокия Максимовна немного поправилась, однако отреклась от сбежавшей дочери и объявила всему селу, что старшей у неё больше нет.
Эта весть обожгла Анну, но не заставила вернуться. Внутри словно выросли стальные опоры, которые не давали ей разрушиться.
В институте она участвовала в создании быстровозводимых переправ. Вместе с преподавателями студенты сутками просиживали над расчётами мостов, которые можно было собрать за одну ночь вместо уничтоженных бомбардировками. Анна запрещала себе думать об Алексее, но почти каждую ночь видела во сне его лицо, освещённое красным огоньком папиросы.
Поздней осенью 1942 года тяжёлые бои подошли к Каменску. В госпиталь, где Анна несла дежурство, доставили танкиста с сильнейшими ожогами. Повязки на его лице пропитались кровью и сукровицей. Пока санитарки разыскивали хирурга, Анна стала осторожно менять компресс на обожжённой правой руке раненого.
И тогда заметила на коже самодельную татуировку, неровно нанесённую синей тушью: маленькая ласточка держала в клюве шестерёнку.
На миг сердце Анны остановилось, а потом забилось так сильно, что она едва смогла вдохнуть. Этот рисунок она знала. Такой знак носили молодые механики с их машинно-тракторной станции. Алексей хвастался, что ещё в шестнадцать лет, собрав свой первый двигатель, наколол ласточку шилом и жжёной резиной.
Анна склонилась над бойцом, пытаясь узнать знакомые черты, но вместо лица увидела сплошные ожоги и кровавые ссадины.
— Какая у него фамилия? — прошептала она санитарке. — Вы знаете, кто это?