— Поживёшь у матери месяц, — Сергей произнёс это с таким видом, будто оглашал окончательное решение суда. — Заодно поразмыслишь, как должна вести себя нормальная жена.
Он стоял в центре кухни, широко расставив ноги и сложив руки на груди.
На Сергее были старые домашние брюки с вытянутыми коленями и футболка, которую я уже не первый месяц собиралась отправить в мусорное ведро.
Но выражение его лица было таким, словно передо мной находился не уставший мужчина в домашней одежде, а председатель семейного совета, которому предстояло определить мою дальнейшую судьбу.
Я посмотрела на мужа и вдруг поняла, что внутри совершенно пусто.
Ни возмущения.
Ни боли.
Даже желания вступать в спор не осталось.
Лишь усталость.
Густая, многолетняя усталость, которая незаметно накапливается день за днём, а однажды становится тяжелее самой большой сумки с продуктами.
Мне было пятьдесят два года.
Двадцать восемь лет я работала фармацевтом.
И почти столько же — двадцать девять лет — была женой Сергея.
За это время я привыкла возвращаться после двенадцатичасовой смены и всё равно готовить ужин, запускать стирку глубокой ночью, гладить одежду ранним утром, покупать продукты по дороге домой. Я помнила, когда его матери нужно заказать лекарства, а когда его сестре Татьяне снова понадобится «совсем небольшая сумма до зарплаты».
Деньги эти почему-то никогда не возвращались.
Сергей трудился электромехаником.
Свою работу он уважал.
Себя — ещё сильнее.
А домашние дела воспринимал как естественное явление вроде дождя: они просто каким-то образом происходили сами.
Он не задумывался, кто меняет постельное бельё, откуда на кухне берутся продукты и каким образом его рубашки каждое утро оказываются чистыми и аккуратно развешанными в шкафу.
Всё будто бы делалось без участия человека.
На самом деле — с моим участием.
Последняя ссора началась с сущей мелочи.
После двух смен подряд я пришла домой, разогрела себе суп и предупредила, что сегодня готовить больше ничего не стану.
Сергей заглянул в кастрюлю.
— Это что такое?
— Суп.
— Я вижу, что суп. А где нормальная еда?
Мне на секунду показалось, что я ослышалась.
— Сергей, я почти сутки была на ногах.
— И что с того? Я тоже работаю.
— Ты сегодня в пять часов пришёл.
— Мужчина после работы имеет право отдыхать.
Я не выдержала и тихо рассмеялась.
Наверное, именно этого делать не стоило.
Мой смех окончательно вывел его из себя.
— Вот поэтому тебе и надо пересмотреть своё отношение к семье! — резко сказал он. — Ты стала чересчур самостоятельной.
Чересчур самостоятельной.
Почему-то именно эти слова отпечатались в памяти сильнее всех остальных.
Я ничего не ответила, прошла в спальню и достала чемодан.
Похоже, Сергей рассчитывал на совсем другую реакцию.
Он ждал слёз.
Оправданий.
Наверное, надеялся услышать: «Прости, я погорячилась».
Но я без спешки складывала одежду.
Джинсы.
Два свитера.
Косметичку.
Документы.
Зарядное устройство.
— Наталья, я говорю серьёзно, — произнёс он уже не так громко. — Месяц отдельно пойдёт тебе на пользу.
— Может быть.
— Без мужа быстро станет понятно, как трудно справляться одной.
Я застегнула чемодан.
— Сергей, ты на прошлой неделе три дня не мог понять, почему стиральная машина не работает.
— Там сложная электроника!
— Шнур просто не был вставлен в розетку.
Его лицо налилось краской.
— Вот! Опять насмешки и издевательства!
Я подняла сумку.
— Через месяц поговорим.
Мама открыла дверь почти в одиннадцать вечера.
Галине Андреевне было семьдесят четыре года, однако взгляд у неё по-прежнему оставался таким внимательным и строгим, что в детстве мне хотелось немедленно признаться ей во всех своих шалостях.
В прихожей она не стала задавать вопросов.
Молча сняла с меня пальто и поставила на плиту чайник.
Минут через двадцать я уже рассказывала ей всё, что произошло.
Мама слушала, не перебивая.
Когда я закончила, она сняла очки и посмотрела на меня поверх оправы.
— Значит, он отправил тебя ко мне на перевоспитание?
— Похоже на то.
— Смелый человек.
Я невольно улыбнулась.
— Мам…
— Что?
— Ты совсем не удивлена?
Она пожала плечами.
— Наташа, я двадцать лет смотрела, как ты из взрослого мужчины делаешь человека, который не знает, где лежат чистые полотенца.
— Я его ни во что не превращала.
— Конечно. Ты всего лишь постоянно всё делала вместо него.
Мне стало неприятно.
Наверное, потому что мама попала точно в больное место.
На следующий день она позвонила своей знакомой.
У той пустовала небольшая квартира, расположенная примерно в пятнадцати минутах ходьбы от моей аптеки.
— Переезжай туда, — сказала мама. — Ко мне можешь приходить каждый день, если захочешь. Но сейчас тебе лучше пожить самостоятельно.
— Ты так думаешь?
— Я уверена, что тебе впервые за много лет нужно услышать собственные мысли.
Через два дня я перебралась в ту квартиру.
Она была крошечной.
Единственная комната.
Кухня почти размером с кладовку.
Старенький балкон.
Зато по утрам солнечный свет заливал её целиком.
В первое воскресенье я проснулась в половине девятого и испугалась.
Сразу подумала, что что-то забыла.