Антон тоже выпил гораздо больше, чем следовало. Их брак с Мариной уже давно разъедал затянувшийся кризис. Бытовые ссоры, взаимные претензии, усталость и отчуждение постепенно вытеснили из отношений почти всю любовь. Они жили рядом, как двое посторонних людей, которых удерживали под одной крышей ипотека и привычка.
В какой-то момент на веранде остались только он и Галина Петровна. Узкий месяц бросал бледный свет на стол, где ещё стояли тарелки с остатками ужина.
— Знаешь, Антон, — негромко сказала она, медленно вращая бокал в пальцах, — иногда мне кажется, что я никогда не жила для себя. Я всё время была чьей-то женой, чьей-то матерью, человеком, который обязан поступать правильно. Всю жизнь — ради других. Но ведь я ещё живая. Я до сих пор умею чувствовать.
Впервые она так откровенно заговорила с ним о своём одиночестве. Рассказала, что Анатолий Иванович уже давно стал для неё лишь человеком, который живёт в том же доме. Они почти не разговаривали и существовали рядом, не замечая друг друга.
Антон слушал и чувствовал странную, опасную близость. В тот вечер он впервые увидел в ней не мать своей жены. Перед ним была женщина — уставшая, разочарованная, потерянная. Такая же, каким ощущал себя он.
Позже Антон так и не смог вспомнить, кто сделал первый шаг. В памяти остались только запах её духов — нежный аромат ландышей, смешанный с горечью трав, тепло её кожи и едва слышный шёпот:
— Это ничего не изменит… Всего один раз. Будто мне снова двадцать…
Утром он проснулся в гостевой комнате и сразу почувствовал, как его накрывает тяжёлый, удушающий стыд. Он казался себе последним предателем. А Галина Петровна уже хлопотала на кухне, пекла блины и вела себя так, словно между ними накануне не произошло ничего, кроме долгого доверительного разговора.
Они договорились молчать.
Забыть всё.
Навсегда вычеркнуть ту ночь из своих жизней.
И почти сумели это сделать.
До сегодняшнего дня.
До этого родимого пятна.
Антон провёл ладонью по мокрому лбу. Медсёстры проходили мимо, настороженно посматривая на него, но он почти не замечал их. Мысли метались беспорядочно, сталкиваясь одна с другой.
«Мальчик и девочка… Двойня… Значит, девочка тоже моя?»
У мальчика на шее было то самое пятно, с которым Антон прожил всю жизнь. Дети могли быть разнояйцевыми, но зачаты они были в одну ночь. Сомнений почти не оставалось.
Он стал отцом собственного шурина и свояченицы.
Ужас и нелепость этой мысли были настолько чудовищными, что ему на мгновение захотелось рассмеяться. Но вместо смеха из груди вырвался глухой болезненный всхлип.
Дверь палаты тихо открылась.
В коридор вышла Галина Петровна.
На ней был мягкий больничный халат. Одной рукой она держалась за стену, другой осторожно придерживала живот. Лицо оставалось серым от усталости и боли, но глаза горели странным, почти лихорадочным блеском — ясным, жёстким и пугающим.
— Антон, нам нужно поговорить. Пойдём туда, — сказала она и кивнула в сторону маленькой комнаты для посетителей в конце коридора.
Они вошли в тесное помещение с двумя потёртыми креслами, старым телевизором и холодильником, который монотонно гудел в углу.
Несколько мгновений оба молчали.
— Значит… ты понял? — наконец спросила она, не отводя от него взгляда.
— У него на шее такое же родимое пятно, Галина Петровна. До последней линии такое же. Вы прекрасно понимаете, что это значит.
— Говори тише, — резко остановила она его, подняв ладонь. — А теперь выслушай меня до конца.
Она глубоко вдохнула.
— Анатолий Иванович не может иметь детей. Никогда не мог. В молодости он тяжело переболел свинкой, начались осложнения. Я узнала правду ещё до свадьбы. Врачи всё подтвердили.
Антон застыл.
Ему снова показалось, что пол уходит из-под ног.
— А Марина?.. — едва слышно спросил он.
— Марина — моя дочь.
Он долго смотрел на Галину Петровну, не в силах произнести ни слова. Ему был нужен ответ, который либо спас бы остатки его рассудка, либо уничтожил их окончательно.
— Вы хотите сказать… что Марина родилась от другого мужчины? — голос Антона сорвался. — Анатолий Иванович знал?
Галина Петровна медленно опустилась в потёртое кресло и тихо застонала от боли в свежих швах.
— Конечно, знал. И принял это. Потому что любил меня. Потому что сам не мог дать мне ребёнка и не хотел, чтобы я всю жизнь страдала из-за его бесплодия.
Она на мгновение закрыла глаза.
— Мы нашли донора. Анонимного. Тогда всё называлось иначе и делалось не так, как сейчас, но смысл был тем же. Биологически Марина ему не дочь. Однако он вырастил её как родную. И она никогда не узнает правду.
Галина Петровна подняла взгляд.
— Так же, как эти двое никогда не узнают правду о тебе.
— То есть вы хотите, чтобы я делал вид, будто ничего не произошло? — Антон горько усмехнулся. — Чтобы продолжал жить с Мариной, зная, что спал с её матерью? Что я, чёрт возьми, стал отцом детей собственной тёщи? Это безумие. Такого не может быть… Наверное, я просто сошёл с ума.
— Возьми себя в руки, — твёрдо произнесла она.
Её голос стал холодным и прочным, как сталь.
— Послушай женщину, которая думала об этом гораздо дольше тебя.