К пятнице на кухне появился тяжелый кисловатый запах. Раковина была забита так, что вода уже почти не уходила.
Вечером я вошел на кухню лишь затем, чтобы налить себе воды из кулера. Марина стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди.
— Виктор! Это уже переходит все границы! — сорвалась она. — В кухню невозможно зайти! Там воняет!
— Я заметил, — ответил я и спокойно сделал глоток. — Остатки еды портятся, если их долго держать при комнатной температуре. Химия, биология, немного физики. С наукой спорить бессмысленно.
— Ты издеваешься надо мной?! Ты нарочно меня выживаешь?! Вымой уже эту проклятую посуду!
— Твой маникюр всё еще стоит пять тысяч? — я вежливо улыбнулся. — Мои принципы стоят дороже.
Я ушел в кабинет к чертежам. Марина хлопнула дверью так, что где-то в коридоре жалобно звякнул плафон.
Но на выходных противостояние вышло на новый уровень. Марина решила действовать по принципу выжженной земли.
В субботу утром я уехал осматривать площадку. Вернулся уже после обеда.
Запаха не было. Раковина сияла пустотой. Плита была чистой. На первый взгляд кухня выглядела так, будто сюда только что заходила бригада уборщиц.
Марина сидела в гостиной на диване, пила вино и улыбалась той особенной улыбкой, с которой люди считают себя победителями.
— Ну что, теперь ты доволен? — она приподняла бокал, будто произносила тост. — Проблема исчезла. Без клининга, без помощниц и без испорченного маникюра.
Во мне сразу включилось инженерное чутье. Настоящая проблема не исчезает без следа. Она лишь меняет форму.
Я прошел на кухню и открыл верхний шкаф, где стоял мой любимый фарфоровый сервиз Императорского фарфорового завода — подарок коллег на сорокалетие. Тяжелый, дорогой, красивый фарфор, которым я дорожил не только из-за цены.
Шкаф оказался наполовину пуст. Не хватало как минимум шести больших тарелок, нескольких глубоких мисок и двух чашек.
Я заглянул под раковину, где стояло мусорное ведро. Пусто.
Не говоря ни слова, я вышел из квартиры, спустился на лифте во двор и подошел к контейнерам.
В одном из баков лежал прозрачный пакет. Через пленку были отлично видны осколки моего фарфора, перемешанные с засохшей едой. Марина не стала мыть посуду. Она собрала грязные тарелки, разбила их, чтобы всё влезло в пакет, и выбросила.
Я стоял у контейнера, и злость внутри становилась не горячей, а ледяной. Это уже не бытовая неаккуратность и не каприз избалованной женщины. Это было сознательное уничтожение чужих вещей ради демонстрации своей власти. Она выбросила мое имущество только потому, что решила: ей можно распоряжаться моим домом, моими деньгами и моими границами.
Я поднялся обратно.
— Ты выбросила мой сервиз, — сказал я, остановившись на пороге гостиной.
Марина даже не попыталась смутиться.
— Ой, ну тарелки и тарелки, — отмахнулась она. — Купишь новые, не обеднеешь. Зато раковина чистая. Я же сразу сказала: если тебе жалко денег на уборку, мне проще выбросить грязное, чем портить руки. Считай, это плата за твою упертость.
— Плата за упертость, — повторил я и кивнул. — Хорошо, Марина. Я тебя услышал.
Голос я не повысил. В строительстве давно усвоил: когда подрядчик начинает саботировать работу и портить материалы, с ним не устраивают истерику. С ним расторгают договор и закрывают ему доступ на объект.
В понедельник утром Марина уехала в галерею. У нее было открытие какой-то модной экспозиции, и вернуться она собиралась поздно ночью.
Я позвонил своему заместителю, передал ему контроль по текущим вопросам на объекте и взял день за свой счет. Потом набрал знакомого из транспортной фирмы.
— Привет, Костя. Нужен фургон и двое аккуратных грузчиков. Еще коробок тридцать плотного картона и рулон пузырчатой пленки.
Через час грузовая машина уже стояла у подъезда.
Мы вошли в квартиру и первым делом направились на кухню.
— Упаковываем всё, — сказал я ребятам. — Вообще всё, что можно унести.
Работали быстро и аккуратно. Остатки фарфорового сервиза завернули в пленку и сложили в коробки. Туда же отправились кастрюли, сковороды, сотейники, стеклянные формы для запекания. Из выдвижных ящиков мы вынули все столовые приборы: вилки, ложки, ножи, половники, лопатки.
Потом я отключил и упаковал дорогую кофемашину, микроволновку, тостер и тяжелый планетарный миксер, который покупал для себя, когда еще надеялся научиться печь нормальный хлеб.
Сняли даже электрический чайник.
К трем часам дня моя дизайнерская кухня стала идеально пустой, почти стерильной. На полках не осталось ничего. Ни чашки. Ни тарелки. Ни ножа. Только каменная столешница, встроенная плита и чистая пустая раковина.
Последним штрихом я положил в центр столешницы пачку дешевых бумажных тарелок, рулон плотных мусорных пакетов и десяток одноразовых деревянных вилок.
Коробки с техникой и посудой мы вынесли вниз, загрузили в машину, а я отвез всё в арендованный теплый бокс на складе индивидуального хранения. Теперь мое имущество было там, где Марина до него не доберется.
Вечером я спокойно поужинал в ресторане, вернулся домой, сел в кабинете, открыл книгу и стал ждать.