Вечером Анна всё же набралась смелости поговорить с мужем. Когда они остались вдвоём, она подошла к Дмитрию и тихо сказала: — Я хочу понять, почему мы должны жить здесь. Почему мы не можем жить отдельно? Он долго молчал, потом устало выдохнул. — Ты не понимаешь. Мама… она очень многое для меня сделала. После смерти отца мы остались одни. Она подняла меня, заботилась обо мне. Я не могу просто взять и уйти, бросить её. — Но ты взрослый человек. Теперь у нас тоже семья. — Я ей всем обязан, — резко оборвал он её. Его взгляд стал таким жёстким, что Анна сразу замолчала. И в этот момент она впервые увидела в нём не только усталость. Там было что-то другое. Очень похожее на страх.
Когда наступила вторая ночь, Анна уже не могла убеждать себя, что ей всё показалось. Стоны вновь раздались ровно в полночь. По спине пробежал холод. Ужас тянул её обратно под одеяло, но решимость оказалась сильнее. Она поднялась и вышла в коридор. Дверь в комнату Валентины Сергеевны была приоткрыта, из узкой щели тянулась слабая полоска света. На этот раз Анна заставила себя подойти ближе и заглянуть внутрь. И в тот же миг.
…И в тот же миг она увидела такое, от чего кровь будто остановилась в её венах.
В полутёмной комнате, где горел только мутный ночник, Валентина Сергеевна сидела в старом кресле. Но это была уже не та безупречно собранная, холодная женщина, которую Анна видела днём. Лицо свекрови странно перекосилось, веки были плотно сомкнуты, губы шевелились без звука, словно она говорила с кем-то, кого в комнате не было. Но страшнее всего выглядели её руки. Они двигались медленно и ритмично, будто исполняли какой-то странный танец, выводя в воздухе непонятные знаки, словно плели невидимую сеть.
Анна хотела отпрянуть, но ноги словно приросли к полу. И именно тогда Валентина Сергеевна резко распахнула глаза. Анна похолодела: в них не было ни белков, ни зрачков — только густая, живая, мерцающая темнота.
— Ты не должна была сюда смотреть, — прошелестел голос, хотя губы Валентины Сергеевны даже не двинулись. Этот звук шёл будто сразу отовсюду: из стен, из пола, из воздуха — и впивался прямо в сознание.
Анна наконец смогла пошевелиться. Она бросилась прочь, но дверь её спальни оказалась заперта. За спиной послышался тихий смех — ледяной, сухой, нечеловеческий.
— Теперь ты знаешь, — шептал голос. — Теперь ты принадлежишь этому дому.
Охваченная паникой, Анна металась по коридору, пытаясь найти хоть какое-то место, где можно спрятаться. И вдруг увидела, что картины на стенах… движутся. Лица на старинных портретах медленно поворачивались вслед за ней, а глаза их тускло светились в темноте. Напольные часы глухо пробили три раза, хотя на самом деле только что наступила полночь.
Наконец Анна добралась до комнаты Дмитрия и ворвалась внутрь, захлопнув дверь и прижавшись к ней спиной. Муж спал так крепко, словно вокруг не происходило ничего страшного. Она трясла его за плечи, звала, почти кричала, но он не просыпался.
— Дмитрий! Проснись! Твоя мать… она…
Он медленно открыл глаза, и Анна застыла: в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то чужое, тёмное, не принадлежащее ему.
— Ты всё поняла неправильно, — сказал он низким, глухим, чужим голосом. — Это наш дом. Наши правила. Наша семья.
В ту же секунду дверь за спиной Анны протяжно скрипнула и приоткрылась. Она обернулась и увидела в проёме силуэт Валентины Сергеевны. Её руки всё ещё двигались в том странном ритме, а губы расползались в улыбке — слишком широкой, невозможной для человеческого лица.
— Добро пожаловать в нашу семью, — прошелестел голос, и комната провалилась во тьму.
На следующее утро Анна сидела за столом и медленно пила кофе. Валентина Сергеевна, как всегда безукоризненная, посмотрела на неё с мягкой улыбкой и спросила:
— Вы хорошо спали, дорогая?
Анна улыбнулась ей в ответ — ровно так же, как обычно улыбалась сама Валентина Сергеевна.
— Прекрасно, — сказала она, и её глаза на короткое мгновение потемнели. — Теперь я наконец всё понимаю.