Павел внёс первоначальный взнос за жильё, а свекровь сразу выложила в семейный чат фотографию ключей от новой квартиры.
Те самые восемьсот тысяч, из-за которых я годами не спала по ночам и работала на кухне, теперь назывались «взносом за однокомнатную квартиру в Крестах».
Сергей живёт у матери.
Каждое воскресенье приезжает к Лизе, привозит шоколадное яйцо и сидит на кухне минут сорок, даже не снимая куртки.
В прошлое воскресенье он сказал, что тоже консультировался с юристом.
По его словам, универсал приобретался в браке, поэтому нашу сделку с отцом можно попытаться оспорить.
Возможно, он действительно подаст в суд.
Я жду повестку и не знаю, чем всё закончится.
Лиза теперь стоит у окна и ждёт отца. Иногда она задаёт вопрос, на который у меня самой нет ответа:
— Мам, а бабушка Валя теперь нам чужая?
Отцу шестьдесят два года.
Он встаёт в пять утра, едет из Острова на автобусе, потом целый день возит меня по адресам с коробками, а вечером на парковке растирает больное колено и уверяет, что всё нормально.
Говорит, что всю жизнь работал водителем и привык.
Я смотрю на его колено и понимаю одну вещь.
Эту войну начала не я.
Но расплачиваться за неё теперь приходится и ему.
Светлана звонит через день и приводит новых клиенток из своей парикмахерской.
Постепенно заказы вернулись.
А тот неприятный отзыв в районном чате так и остался.
Иногда по ночам я думаю, что могла бы тогда позволить Сергею взять универсал ещё на один объект.
Могла бы отложить оформление бумаг.
Могла бы подождать.
А потом вспоминаю Лизин стикер с солнышком на заднем стекле машины, которую выставили на продажу без моего ведома.
Машину мужа я не вернула.
Свою машину сохранила.
А семью потеряла.
И теперь скажите честно: имела ли я право оформить собственный автомобиль на отца, прекрасно понимая, что после этого мужу будет не на чем ездить на работу?
Или в семье нельзя отвечать тем же, даже если с тобой поступили точно так же?