Нина едва заметно усмехнулась.
— Живу.
Потом добавила, что знает о смерти Алексея.
Ей рассказала дочь.
Его дочь.
Та самая маленькая девочка, которая тридцать лет назад заперлась в своей комнате, пока её отец собирал вещи.
Я спросила, как она теперь.
Нина долго смотрела на меня, словно решала, стоит ли отвечать.
— Вы правда хотите знать?
Я промолчала.
— После аварии она стала инвалидом. Это произошло давно. Ходит с трудом, нормально работать не может. Мы живём вместе.
Я ничего об этом не знала.
Алексей никогда не рассказывал.
Или рассказывал, а я не услышала.
Или сама ни разу не задала вопрос так, чтобы действительно захотеть узнать ответ.
Я предложила подвезти Нину домой.
До сих пор не понимаю, что именно мной двигало.
Наверное, я хотела хоть каким-то поступком заглушить внезапную вину.
А может, впервые за всю эту историю мне захотелось быть не победительницей, а просто человеком.
Сначала Нина отказалась.
Потом всё же согласилась.
Она заметно устала.
В машине мы почти не разговаривали.
Я иногда поглядывала на неё украдкой.
На старое, но чистое пальто.
На потёртый пакет, лежавший у неё на коленях.
На волосы, аккуратно собранные в пучок.
И вдруг вспомнила слова Алексея, сказанные тридцать лет назад:
— Она уже не женщина. Одно хозяйство, вечное недовольство и претензии.
И впервые подумала:
а вдруг она вовсе не «перестала быть женщиной»?
Возможно, она просто одна тащила ребёнка, дом и мужа, который уже давно мысленно жил с другой.
У её дома я остановила машину.
Старая пятиэтажка.
Потёртая дверь подъезда.
На лавочке сидели две пожилые соседки.
За окнами первого этажа виднелись яркие занавески.
Я сама не поняла, зачем сказала:
— Я много раз думала, что должна была с вами поговорить.
Нина не повернула головы.
— Когда?
Я не смогла ответить сразу.
— Не знаю… Тогда.
Она произнесла это ровно, без злости:
— Тогда вы не хотели разговаривать. Тогда вам нужно было победить.
Слова попали точно в цель.
Возразить мне было нечем.
Нина уже потянулась к дверце, но вдруг задержалась и посмотрела на меня.
— Знаете, я очень долго вас ненавидела.
Я кивнула.
— Понимаю.
— Нет, — тихо сказала она. — Не понимаете.
Она сжала пакет обеими руками.
— Вы забрали у меня не мужа. Вы отняли у меня нормальную жизнь.
У меня перехватило дыхание.
Я тут же захотела защищаться.
Сказать, что взрослого человека невозможно украсть, если он сам не желает уйти.
Что решение принимал Алексей.
Что он пришёл ко мне добровольно.
Что при счастливой семейной жизни он никуда бы не ушёл.
Я знала все эти доводы наизусть.
Тридцать лет они служили мне защитой.
Но рядом сидела женщина, которая четверть часа назад вернула на полку шоколадку, потому что ей не хватило денег.
И мои разумные объяснения вдруг показались мне жалкими.
Нина говорила негромко.
Не кричала.
Не устраивала сцен.
И оттого каждое её слово звучало ещё тяжелее.
Она рассказала, что тогда ухаживала за матерью Алексея после инсульта.
Возила дочь по врачам.
Работала в две смены.
А муж возвращался домой красивый, ухоженный, с запахом моих духов на рубашке.
И при этом ожидал, что она останется лёгкой, весёлой, интересной и понимающей.
Когда Алексей ушёл, Нине было всего тридцать.
Не старой женщиной.
Не сварливой мегерой.
Не той, что «перестала за собой следить».
Просто тридцатилетней матерью с ребёнком, кредитом и больной свекровью.
Более того, его мать Алексей фактически оставил на Нину ещё примерно на полгода — пока мы устраивали собственную новую и счастливую жизнь.
Я едва слышно произнесла:
— Я не знала…
Нина резко повернулась ко мне.
— А вы хотели знать?
Я ничего не ответила.
Потому что ответ был очевиден.
Нет.
Мне не хотелось.
Мне была нужна удобная версия событий, в которой настоящая любовь сильнее любых обстоятельств.
История, где я никого не предала.
Где первая жена сама виновата в крахе семьи.
Где мужчина ушёл не от ответственности и проблем, а навстречу настоящему счастью.
Нина вышла из машины.
Я тоже зачем-то открыла дверцу и выбралась наружу.
— Нина… простите меня.
Она посмотрела на меня усталыми глазами.
— Не нужно.
— Почему?
— Потому что сейчас это прощение нужно вам. Мне от него уже не станет легче.
Я стояла перед ней, сжимая ключи от машины, и чувствовала себя девочкой, которую поймали на лжи.
Нина продолжила, чуть понизив голос:
— Я прожила как смогла. Дочь вырастила. Его мать до конца досмотрела. Представляете? До последнего дня она называла меня своей невесткой.
Она помолчала.
— А Алексей приезжал примерно раз в месяц. Привозил деньги, смотрел виновато, а потом стал появляться всё реже.
Лёша говорил мне, что помогает своей бывшей семье.
Я ни разу не спросила, сколько именно он даёт.
Он говорил, что с дочерью трудно, а Нина якобы специально настраивает её против отца.
Я не спрашивала, почему ребёнок так злится.
Он повторял:
— Нина сильная. Она справится.
Я охотно верила.
Потому что если Нина сильная и всё выдержит, я могла спокойно оставаться счастливой и не думать о цене собственного счастья.
У подъезда она остановилась.
Перед тем как войти, сказала: