Я резала лук на кухне, когда телефон неожиданно завибрировал совсем рядом. На экране высветилось: «Мама». Я вытерла влажную ладонь о полотенце, ответила и ещё до её первых слов почувствовала: сейчас она опять о чём-то попросит.
— Мариш, у нас неприятность, — сказала мама без приветствия. — Котёл потёк. Андрей говорит, что ремонтировать его уже нет смысла, надо покупать новый. А денег сейчас совсем не осталось.
Семь лет назад двухэтажный дом, где прошло моё детство, целиком оформили на брата. Мама тогда тоже не стала ничего обсуждать — просто позвонила и поставила меня перед фактом. Дом достанется Андрею: ему нужно растить детей, содержать семью, а у меня уже есть собственная квартира. Я замужем, устроена, значит, вроде бы жаловаться не на что.
Я не спорила. Через месяц сходила к нотариусу, взяла копию выписки и убрала её в папку с документами. С тех пор этот лист лежал там, как улика по делу, которое никто не хотел открывать.
Я помнила родительский дом до мелочей. Веранду, где мама осенью раскладывала яблоки на просушку. Четвёртую ступеньку, которая мерзко скрипела и о которую мы постоянно спотыкались в темноте. Комнату на втором этаже, которую мы когда-то делили с Андреем: он спал на раскладушке у окна, я — на узкой кровати возле стены. Обе кровати жалобно скрипели от любого движения.
Там я родилась и прожила восемнадцать лет, пока не вышла замуж. Но после одного телефонного разговора всё это внезапно стало чужим имуществом.
За следующие семь лет я дважды платила за содержание этого дома.
В первый раз после сильного ветра рухнул сарай. Мама позвонила вечером, и я в тот же день перевела Андрею пятьдесят одну тысячу рублей. Мне даже не пришло в голову спросить, почему ремонт оплачивает не собственник, а я. Мама попросила — я открыла банковское приложение и отправила деньги. Тогда я ещё совершенно не умела ей отказывать.
Второй раз снег повалил забор. С карты снова ушли деньги — сорок пять тысяч рублей. Мама сказала привычное:
— У тебя ведь Михаил хорошо зарабатывает. Вы можете выручить.
Я опять ничего не спросила. Не поинтересовалась, почему Андрей сам не ищет нужную сумму, не предложила разделить расходы, не напомнила о документах. Просто перевела деньги и закончила разговор.
После каждого такого случая я обещала себе: всё, это последний раз. Больше я не стану оплачивать чужие проблемы. Но каждый раз ошибалась.
Между ремонтом сарая и восстановлением забора прошло около двух лет. Потом наступил почти пятилетний перерыв. Этого времени оказалось достаточно, чтобы я почти забыла собственную привычку послушно брать телефон, открывать банковское приложение и переводить деньги после первого же звонка матери.
Разговор, во время которого дом отошёл брату, я, впрочем, помнила очень хорошо.
Тогда я мыла посуду, а телефон лежал на столе в режиме громкой связи. Мама говорила быстро, будто заранее заготовила объяснение: они решили оформить дом на Андрея, так ей спокойнее; у него дети, семья растёт; я уже замужем, у меня есть квартира, поэтому обижаться мне вроде бы не на что.
Я задала только один вопрос:
— А меня вы спросить не собирались?
— Всё уже решено, — ответила мама. — Не надо устраивать трагедию из-за пустяка.
Я ничего не сказала. Просто домыла тарелку, которую держала в руках, и положила её на сушилку.
Через месяц я пошла к нотариусу и получила копию выписки. Не для суда, не потому, что собиралась оспаривать решение. Мне хотелось хотя бы иметь на руках доказательство того, что произошло.
Так я и жила эти семь лет: не устраивала сцен, не предъявляла претензий, но ничего не забывала.
— Сколько стоит новый котёл? — спросила я теперь, глядя на разделочную доску с недорезанным луком.
— Сейчас… Андрей мне присылал цены. Подожди… С установкой выходит сорок шесть тысяч.
Я замолчала.
За окном сосед безуспешно пытался завести машину, и глухой рокот пробивался сквозь стеклопакет. Мама не услышала от меня привычного «конечно, переведу» и тут же решила надавить иначе:
— Ты ведь понимаешь, скоро зима. Как они будут без отопления? И вообще, этот дом когда-то был общим. Ты ведь тоже там выросла.
Фразу про общий дом я слышала уже третий раз.
Почему-то семейным и общим он становился исключительно тогда, когда требовалось открыть кошелёк. Когда же речь заходила о собственности, мама объясняла всё совершенно иначе: дом будет Андрея, ему нужнее, а у меня своя жизнь и своя квартира.
Получалось, что имущество становилось общим ровно в тот момент, когда появлялся новый счёт.
— Мам, я подумаю, — сказала я и сама завершила разговор.
Раньше я никогда себе такого не позволяла.
Лук за это время успел подсохнуть. Я молча закончила готовить, поставила сковороду на плиту, но всё делала на автомате. В голове складывались цифры.
Пятьдесят одна тысяча.
Плюс сорок пять.
Девяносто шесть тысяч рублей.
Именно столько я уже отдала за семь лет на дом, в котором мне официально не принадлежал ни один квадратный метр. Причём меня ни разу не спросили, хочу ли я вообще участвовать в его содержании.