Мария Ивановна открыла глаза.
Они были полны слёз, но страха в них почти не осталось.
— Поэтому я прихожу к вам каждый вечер, — прошептал я. — Чтобы вы знали: вы не одна. Я буду сидеть рядом и говорить столько, сколько понадобится. До тех пор, пока вы сами не попросите меня замолчать. Я знаю, как страшно чувствовать, будто постепенно исчезаешь, а рядом нет никого, кто услышит даже твоё дыхание.
Она сжала мои пальцы крепче.
Казалось, в её слабой руке внезапно прибавилось сил.
И едва слышно произнесла:
— Спасибо, что до сих пор помнишь эту мелодию…
Я застыл.
До этого вечера я никогда не рассказывал ей о своей бабушке.
О мелодии — тем более.
Но Мария Ивановна сказала именно это.
И тогда я вдруг понял: всё это время мы разговаривали на одном языке.
На языке пустых комнат.
На языке бесконечных вечеров.
На языке рук, которые когда-то удерживали нас в жизни, а потом исчезли.
За дверью кто-то тихо всхлипнул.
Я обернулся.
Дверь медленно открылась, и на пороге появился Андрей.
Он побледнел, глаза его покраснели.
Перед ним стоял уже не хитрый сосед, который якобы охотится за квартирой пожилой женщины. Теперь он видел человека, который когда-то сам оставался возле постели умирающего близкого и не хотел, чтобы кто-нибудь ещё встретил последние дни в одиночестве.
Он видел человека, который был рядом с Марией Ивановной всё то время, пока её семья находила сотни причин не приезжать.
Андрей пошевелил губами, собираясь что-то сказать.
Я приложил палец к губам.
— Не сейчас, — тихо попросил я. — У нас ещё есть время. Мы пока не всё успели рассказать друг другу.
Он медленно кивнул.
Потом отступил в коридор и осторожно прикрыл дверь.
Я услышал, как он что-то сказал своей сестре.
Но в их голосах больше не звучали злость и обвинения.
Там остались только растерянность.
И, кажется, стыд.
Я снова повернулся к Марии Ивановне.
Сам не понимая почему, начал едва слышно напевать ту детскую мелодию, которую, как мне казалось, забыл ещё двадцать лет назад.
Через несколько мгновений она тихо подхватила её.
И в полутёмной комнате зазвучали голоса двух людей, одинаково хорошо знавших одиночество.
В тот вечер никто уже не думал о квартире, завещании или деньгах.
Между нами осталось лишь человеческое тепло — то самое, которое можно потерять в одно мгновение, а возвращать потом всю жизнь.