Потом тихо произнесла:
— А, вот оно как.
И я опять стала виноватой.
Потому что напомнила человеку, что он здесь гость.
Хотя именно так все и было.
Дни тянулись дальше.
Николай то звонил, то пропадал. То писал злые сообщения, то просил поговорить. Галина то клялась, что больше к нему не вернется, то плакала и говорила, что не представляет, как жить одной. Я ее жалела, но все чаще ловила себя на другом вопросе: а как теперь жить мне?
Меня стало изматывать постоянное присутствие второго человека.
Просыпаюсь утром — Галина уже на кухне. Чайник кипит, радио играет, окно распахнуто, хотя мне холодно.
Прихожу домой — в комнате громко работает телевизор, на диване ее плед, на столике кремы, чашка, журналы, таблетки.
Хочу вечером посидеть в тишине, а она:
— Нин, ну включи хоть что-нибудь. Что ты сидишь, как в склепе?
Хочу лечь пораньше, а она заглядывает:
— Можно я расскажу, что Николай опять написал?
И рассказывает целый час.
Я стала закрываться в ванной. Не для того, чтобы мыться. Просто чтобы хотя бы пять минут побыть одной.
В собственной квартире.
Однажды она сказала:
— Я тут подумала, тебе диван надо переставить.
— Гал, не надо.
— Почему? Он у тебя странно стоит, окно перекрывает. Если вот так повернуть, места больше будет.
— Мне так удобно.
— Нин, ты все время твердишь «мне удобно», а сама просто держишься за прошлое.
Я очень спокойно ответила:
— Гал, я и есть человек из своего прошлого. И мне в нем иногда хорошо.
Она фыркнула.
— Ой, ну началось.
Последней каплей стало воскресное утро.
Я проснулась, вышла на кухню и увидела, что Галина моет верхние шкафы. Все банки вынуты, крупы стоят на столе, чашки разложены на подоконнике. На полу ведро. На стуле — мои старые салфетки, рядом пакет для мусора.
— Гал, что ты делаешь?
— Генеральную уборку.
— Зачем?
— Нин, ну тут же пыль. Я так не могу.
— А я могу.
Она обернулась.
— Вот поэтому у тебя все и запущено.
Я стояла в дверях в халате, с растрепанными волосами, и вдруг мне стало даже не больно. Мне стало ясно.
Все.
Это уже не помощь.
Не временное проживание.
Не поддержка подруги.
Это захват.
Тихий, домашний, с мокрой тряпкой в руках.
Я сказала:
— Положи салфетки обратно.
— Нин, ну они же старые.
— Положи обратно.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Ты чего?
— Я не хочу, чтобы ты выбрасывала мои вещи.
— Господи, да это просто салфетки.
— Это мои салфетки.
Она бросила их на стол.
— Ну конечно. Я тут стараюсь, а ты из-за каких-то тряпок.
— Не из-за тряпок.
— А из-за чего тогда?
Впервые я не проглотила слова.
— Из-за того, что ты ведешь себя так, будто это уже твоя квартира.
Галина выпрямилась.
И вот тут она наконец услышала.
— Что?
— Ты переставляешь мои вещи. Выбрасываешь мои травы. Покупаешь шторы. Зовешь людей «к нам». Объясняешь мне, как мне будет лучше. А спрашиваешь меня только тогда, когда уже все сделала.
Она побледнела.
— Я думала, тебе одной все равно скучно.
Вот она.
Фраза, после которой внутри стало совсем тихо.
Тебе одной все равно скучно.
Значит, мое одиночество для нее было не моей жизнью, а свободным местом. Пустотой, которую можно заполнить собой, своими привычками, своими шторами, своими банками и своим голосом.
Я сказала:
— Гал, мне одной иногда бывает скучно. Но это не значит, что мой дом пустой.
Она молчала.
— Мне бывает одиноко. Но это не значит, что можно без спроса менять мою жизнь.
— Я хотела как лучше.
— Для кого?
— Для нас.
— В моей квартире нет никакого «нас», если я сама этого не выбрала.
Она опустилась на стул.
— Мне идти некуда.
Эта фраза нажала на другое место.
На жалость.
Старую, женскую, почти безусловную.
Я смотрела на нее и чувствовала, как во мне снова поднимается привычное: потерпи, ей тяжело, она не со зла, куда она сейчас денется.
Но потом я увидела снятые шторы, выброшенные травы, чужую занавеску на моем окне и поняла: если я сейчас снова промолчу, через месяц буду спрашивать разрешения открыть собственный шкаф.
Я села напротив нее.
— Гал, я не выгоняю тебя сегодня. Но тебе нужно решить, что делать дальше. У тебя есть неделя.
Она смотрела на меня так, будто я нанесла ей удар.
— Неделя?
— Да.
— А потом?
— Потом ты возвращаешься домой, едешь к дочери, снимаешь комнату, миришься с Николаем или разводишься. Я не знаю. Но дальше жить у меня ты не можешь.
Она заплакала.
— Я думала, ты мне подруга.
— Я подруга. Но я не жилье на неопределенный срок.
Она резко сказала:
— А если бы тебе было плохо, я бы тебя приняла.
— На пару дней?
Она не ответила.
— Вот именно. На пару дней. А ты живешь у меня уже больше месяца.
Она встала, ушла в комнату и хлопнула дверью.
Да, в моей комнате.
Моей дверью.
Я осталась на кухне среди круп, банок и мокрых тряпок — и заплакала.
Не от страха. От усталости.
Очень трудно ставить границу человеку, которого жалеешь. Особенно если это женщина твоих лет, с которой вы десятилетиями делили разговоры, болезни, обиды, работу, похороны и чай на двоих.
Но еще труднее смотреть, как твой дом перестает быть твоим, и делать вид, что это называется дружбой.
Вечером Галина вышла. Глаза у нее были красные.