В тот ноябрьский день Сергей запомнил не то, что сказала ему жена.
Он запомнил запах.
Новое пальто Натальи пахло дорогой тканью, духами и чужой жизнью, которая только начиналась. Такой запах бывает у вещей, недавно снятых с магазинной вешалки.
Наталья стояла посреди кухни и крутила в пальцах блестящий автомобильный брелок.
За стеной возились дети. А она говорила ровно, почти без эмоций — слишком ровно для женщины, решившей одним разговором перечеркнуть пятнадцать лет семейной жизни.
— Я устала, Сергей.
Он сидел за столом и смотрел на кружку с остывшим чаем.
— От чего?
— От всего.
Наталья махнула рукой, будто хотела одним жестом охватить всю кухню: выцветшие занавески, почерневший потолок, холодную печь и старую клеёнку, на которой давно остался след от горячей кастрюли.
— Я не хочу до конца жизни считать каждую копейку. Не хочу переживать, хватит ли денег детям на зимнюю обувь. И не хочу каждую осень ждать, когда снова начнёт течь крыша.
Сергей поднял на неё глаза.
— Ты думаешь, я этого хочу?
— Ты ничего не понимаешь, — поморщилась Наталья. — Я хочу жить.
— А сейчас что?
Он кивнул на стены вокруг.
— Это не жизнь?
— Это выживание.
С улицы донёсся короткий сигнал автомобиля. Наталья мгновенно повернула голову к окну.
Сергею хватило одного взгляда.
— Кто приехал?
Она не ответила сразу.
— Виктор.
— Какой ещё Виктор?
— Виктор Андреевич. У него строительная фирма в городе.
Сергей вспомнил дорогой внедорожник, высокий забор вокруг нового дома и рабочих, которые постоянно сновали туда-сюда.
— Давно это продолжается?
Наталья отвернулась.
— Уже полгода.
Сергей медленно провёл ладонью по лицу.
— А дети?
Вот тогда её уверенность впервые дрогнула.
— Пока останутся с тобой.
Он не сразу осознал смысл этих слов.
— Все трое?
— На несколько месяцев. Пока мы устроимся.
— Мы?
— Сергей, только не начинай.
Она нервно застегнула сумочку.
— У Виктора сейчас непростой период. Ему нужно привыкнуть к новой жизни. Потом я заберу детей.
Сергей долго смотрел на женщину, рядом с которой прожил пятнадцать лет.
— Значит, у него для тебя место нашлось.
Наталья поджала губы.
— Не надо меня унижать.
— А для собственных детей места пока нет?
— Я сказала — потом!
В дверях появился семилетний Егор.
— Мам, ты куда?
Наталья вздрогнула. На мгновение её лицо смягчилось, и она присела перед сыном.
— По делам, малыш.
— Надолго?
— Нет.
Сергей отвернулся к окну. Он знал, что она лжёт. Наталья тоже это знала. Только Егор ещё верил каждому её слову.
Через десять минут она уехала.
Не было долгих объятий, клятв звонить каждый вечер или обещаний скоро вернуться. Просто хлопнула дверца, в темноте вспыхнули красные огни, и машина скрылась за поворотом.
Сергей стоял у окна, пока её не стало видно.
Потом за спиной раздался тихий голос:
— Пап?
Это была одиннадцатилетняя Аня. Рядом с ней стоял четырнадцатилетний Илья, а Егор крепко прижимал к груди игрушечный грузовик.
— Мама вернётся к ужину? — спросил младший.
Три пары глаз смотрели на Сергея и ждали ответа.
Он мог сказать правду. Но не смог.
— Сегодня не вернётся, сынок.
— А завтра?
Сергей сглотнул.
— Посмотрим.
В тот вечер они ели жареную картошку. Еды на четверых не хватило, и Сергей сказал, что не голоден.
Это была первая ложь из множества.
Первая зима едва его не сломала.
После того как закрылась автоколонна, постоянной работы Сергей не нашёл. Он чинил соседям заборы, разгружал грузовики, колол дрова, возился со старыми двигателями. За одну работу ему платили деньгами, за другую — картошкой. Однажды вместо денег отдали мешок муки.
Иногда люди обещали:
— Серёж, через неделю всё верну.
Через неделю они начинали прятать глаза.
Сергей продал телевизор. Потом отцовский мотоцикл. Следом пришлось расстаться с набором инструментов, который он хранил ещё со времён техникума.
Когда закончились дрова, он стал ходить в лес и собирать сухие ветки.
В январе морозы ударили почти под тридцать. Печь растапливали только по вечерам, а днём дети сидели в куртках и не снимали варежки.
Однажды Сергей возвращался из леса почти без дров. На дороге оборвалась верёвка, связка рассыпалась, а он сам поскользнулся и сильно ушиб колено.
До дома он добрался с трудом, сел на ступеньку и вдруг понял, что больше не может.
Просто не может.
Сергей закрыл лицо ладонями и заплакал — тихо, беззвучно, чтобы дети не увидели.
— Папа.
Он резко поднял голову. Рядом стояла Аня.
— Ты почему не в доме?
Девочка ничего не сказала. Просто села рядом и вложила ему в ладонь половину конфеты.
Последней конфеты, которая оставалась в доме.
— Возьми.
— Откуда она у тебя?
— Тётя Мария дала.
— Сама ешь.
— Я уже половину съела.
Сергей посмотрел на дочь.
— Врёшь.
— Ну и что? — Аня пожала плечами. — Ты ведь тоже врёшь, когда говоришь, что не голоден.
Он рассмеялся сквозь слёзы, а потом крепко обнял девочку.
В тот вечер Сергей пообещал себе не стать богатым, не отомстить Наталье и не доказать ей, что она ошиблась.
Он поклялся только в одном: его дети больше никогда не будут делить последнюю конфету, потому что в доме нечего есть.