Наконец он спросил:
— Сколько у нас времени?
Гордеев резко поднял голову.
— Два дня. Может, меньше. Машина во дворе — приманка. Пока смотрят на неё, я здесь. Но скоро сообразят.
И в эту секунду в Михаиле словно снова проснулся тот человек, которого когда-то уважали свои и боялись чужие.
Он подошёл к столу, быстро просмотрел бумаги, оценил ситуацию и сказал:
— Выход есть. Я знаю, к кому идти в прокуратуре. Там ещё остались люди, которые не всё продали и не забыли, что такое честь. Если провести тебя как ключевого свидетеля и официально передать материалы, убрать тебя сразу уже не смогут. После этого каждый шаг против тебя станет слишком заметным.
— А если потянут и тебя? — тихо спросила Нина.
Сомов посмотрел на неё и впервые за этот тяжёлый вечер взял её за руку.
— Меня уже пытались ломать. Не вышло. А вот тебя я сегодня почти предал своими подозрениями.
Она всхлипнула и опустила глаза.
— Я хотел камеры поставить, — признался он. — Хотел следить за тобой в собственном доме. Думал, хуже правды уже ничего не будет. А оказалось, я вообще не понимал, рядом с кем живу.
Нина закрыла лицо ладонями. Павел отвернулся к окну.
Но времени на слёзы почти не оставалось.
Всю ночь Михаил не присел. Он обзванивал старые номера, поднимал забытые связи, восстанавливал цепочки и думал, как провести всё быстро, чисто и без утечки. Нина собирала лекарства, документы, перевязочные материалы. Гордеев, несмотря на слабость, готовил показания. К утру квартира снова пахла не страхом и не подозрением, а домом: крепким чаем, вишнёвым пирогом и свежими простынями.
Утром к подъезду подъехала неприметная серая машина. Из неё вышел мужчина в штатском — заместитель областного прокурора, когда-то молодой стажёр, которого Сомов в начале двухтысячных учил смотреть не только в бумаги, но и в человеческие глаза.
Дверь открыл сам Михаил Петрович — в выглаженной рубашке, начищенных ботинках и с плотной папкой под мышкой.
— Заходите, Артём Ильич, — спокойно сказал он. — Человек, которого вы ищете как свидетеля, готов говорить.
Гость вошёл и сразу понял: этой ночью в обычной квартире решалась чья-то судьба.
В комнате Гордеев сидел уже выбритый, в чистой рубашке. Документы лежали на столе аккуратной стопкой. Рядом стояли кружки с горячим чаем. Нина была у окна. Бледное мартовское солнце ложилось на её волосы, и седины в них оказалось больше, чем она сама привыкла замечать.
Михаил подошёл к столу, положил ладонь на папку и твёрдо произнёс:
— Начинайте. Теперь у нас есть главное — время и правда.
В ту же минуту за окном чёрный внедорожник резко сорвался с места и исчез за поворотом, словно понял: эта игра закончилась.
А в обычной тульской квартире, где ещё вчера всё было пропитано подозрением, начиналась уже совсем другая история. Не об измене, а о верности. Не о предательстве, а о долге. И о том, что самые страшные подозрения иногда рождаются именно там, где на самом деле живёт самая большая любовь.