Прошло ровно полгода. Маша тяжело привыкала к тому, что папа теперь где-то отдельно, но Дмитрий словно сознательно вырезал бывшую семью из своей жизни. Звонил раз в месяц, не чаще, говорил минут пять, спрашивал дежурно: здорова ли дочь, ходит ли в сад, всё ли нормально. Алименты приходили без задержек, и суммы были такими большими, что никак не вязались с его официальной зарплатой, на которую они жили раньше. Ольга держалась как могла. Она брала дополнительные смены, задерживалась в салоне, записывала клиенток в неудобное время, лишь бы поменьше находиться дома.
Квартира стала для неё не жильём, а ловушкой воспоминаний. В каждой комнате стояли тени прошлого: здесь они выбирали обои, на кухне спорили о люстре, в коридоре Дмитрий держал Машу под мышки, когда та делала свои первые смешные шаги. И однажды, в тёплый выходной день, отвезя дочь к бабушке на дачу, Ольга вдруг поняла: больше нельзя. Если она не вычистит из квартиры его следы, то просто задохнётся в этой чужой уже жизни.
Она начала с малого. Сложила в большие чёрные мешки старые рубашки Дмитрия, какие-то провода, ящик с инструментами на застеклённом балконе, нелепую коллекцию пивных кружек, которые он когда-то привозил из поездок. К вечеру добралась до кладовой. Это была узкая, глубокая комнатушка в конце коридора, куда годами отправлялось всё, чему не находилось места: коробки с новогодними игрушками, зимняя обувь, треснувшие чемоданы, банки, старые папки, детские вещи «на всякий случай». Ольга щёлкнула выключателем, под потолком зажглась мутная лампочка, пыль сразу защекотала нос. Ей хотелось освободить пространство, поставить туда Машин велосипед, свои рабочие материалы и больше не видеть хаоса, в котором будто продолжала жить прежняя семья.
Когда три тяжёлые коробки с хламом уже оказались в коридоре, Ольга наконец добралась до дальнего угла. Там, прижатый к стене старым комодом без ящиков, стоял высокий свёрток. Он был плотно закутан в чёрную строительную плёнку и несколько раз перетянут широким серым армированным скотчем.
Ольга нахмурилась, смахнула со лба влажную прядь и подошла ближе. Провела ладонью по жёсткой поверхности. Под плёнкой безошибочно угадывался ковёр — длинный, почти в человеческий рост, туго скрученный, невероятно плотный.
И тут память вытащила из темноты вечер примерно трёхлетней давности. Дмитрий тогда вернулся глубокой ночью, привёл какого-то приятеля и вместе с ним затащил в квартиру этот рулон. Оба тяжело дышали, ругались, стучали чем-то о стены. На сонный вопрос Ольги: «Что ты опять притащил?» — Дмитрий тогда оживлённо ответил: «Ты не поверишь, почти даром взял настоящий старинный ковёр ручной работы! У начальника родственник умер, они всё распродают. Сейчас он, конечно, к нашей обстановке не подойдёт, но давай уберём пока в кладовую. Потом, когда купим дом за городом, расстелим — будет шикарно».
Уставшая Ольга тогда только махнула рукой. Дмитрий часто загорался внезапными «выгодными» покупками, которые потом годами лежали без дела. Рулон затолкали в самый угол, заставили коробками, и она просто выкинула его из головы.
Но теперь, стоя перед этим пыльным чёрным коконом, Ольга вдруг почувствовала, как по спине пробежал неприятный холод. Почему Дмитрий не забрал его? Он ведь так уверял, что это дорогая вещь, почти семейная реликвия, удачно купленная за бесценок. Человек, который из-за тысячи рублей мог испортить вечер, оставил ковёр вместе с квартирой, как ненужную тряпку. Почему?
Мысль была настолько острой, что она почти без раздумий ухватилась за плёнку. Ольга попыталась вытащить рулон на свет, но он оказался чудовищно тяжёлым. Даже ей, привыкшей таскать коробки с красками и бутылками окислителя, пришлось упереться ногами в пол и тянуть изо всех сил. Свёрток нехотя сдвинулся, царапая светлый ламинат. Запыхавшись, с дрожащими руками, Ольга волоком дотащила его до середины гостиной.
На кухне она достала из ящика острый канцелярский нож с широким лезвием. Сердце почему-то билось слишком часто, будто уже знало то, чего она ещё не понимала. Ладони стали влажными. Ольга опустилась на колени перед чёрным рулоном и провела лезвием по плёнке. Разрез вышел глубоким, пластик сухо хрустнул и разошёлся. В лицо сразу ударил странный запах: старая пыль, нафталин и что-то тяжёлое, с металлическим оттенком.
Она стала разрезать слой за слоем, почти зло, цепляя скотч ногтями, отрывая липкие полосы и отбрасывая их в сторону. Понадобилось минут десять, прежде чем ткань наконец освободилась. Под плёнкой действительно был красивый старый ковёр — плотный, тяжёлый, бордовый, с жёстким ворсом и сложным золотистым узором. В другое время Ольга, наверное, даже залюбовалась бы им. Но сейчас её глаза были прикованы к середине рулона. Там форма странно выпирала, будто внутри находилось что-то твёрдое, мешающее ковру лечь ровно.
Ольга поставила ладони на бордовый ворс и резко толкнула рулон от себя, заставляя его раскатиться по полу.