Ночью я не лёг. Сидел на кухне перед остывшим чаем и смотрел на дверь её комнаты. Рядом лежали купленные блокнот и ручка. Я долго держал ручку в пальцах, не зная, как начать. Потом открыл первую страницу и написал:
«Ксения. Я плохо умею говорить о самом главном. Всю жизнь я водил поезда и, наверное, лучше понимаю рельсы, чем человеческие слова. Но если когда-нибудь тебе будет проще написать, чем сказать вслух, пиши сюда. Я прочитаю всё. Обязательно. Обещаю. Папа».
Утром она нашла блокнот. Я видел, как Ксения открыла его, прочитала первую страницу, медленно провела пальцами по моим неровным строчкам. Потом подняла глаза на меня. И впервые за долгое время улыбнулась не из вежливости, не чтобы успокоить нас, а по-настоящему.
В тот день она ничего не написала. Просто взяла блокнот и унесла к себе в комнату.
В понедельник я сам отвёз её в общежитие. Почти всю дорогу мы ехали молча. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что теперь молчание уже не казалось стеной. У самого входа она вдруг остановилась, повернулась ко мне и тихо сказала:
— Пап, спасибо.
Я не сразу понял, за что именно она благодарит. Но спрашивать не стал.
Через несколько дней я увидел блокнот дома на тумбочке. Ксения оставила его перед отъездом. Я открыл последнюю страницу.
Там было всего две строки. Её почерк уже стал взрослым, но буквы всё равно чуть дрожали:
«Папа, я думала, что вы с мамой ничего не заметите. Спасибо, что заметили».
Я долго сидел с этим блокнотом в руках. Эти руки помнили тяжёлые рычаги, вибрацию кабины, холод металла, длинные ночные перегоны. И именно тогда я понял простую, страшную и важную вещь: не все сигналы видны издалека. Некоторые можно заметить только тогда, когда смотришь прямо. Не отворачиваешься. Не успокаиваешь себя. Не делаешь вид, что всё нормально.
С того дня я больше не отвожу глаз.