Михаил Петрович жил на самом краю деревни, почти у лесной опушки. Он не сторонился людей намеренно и никого не считал врагом — просто судьба давно приучила его обходиться без общества. Его крепкий бревенчатый дом стоял на невысоком холме, и оттуда были видны все деревенские улицы. Построил его Михаил Петрович собственными руками около тридцати лет назад. С тех пор так и жил один.
Односельчане называли его бирюком. Не злым, не жестоким — просто замкнутым, немногословным и неприветливым. На общие посиделки он не являлся, в магазин ходил примерно раз в неделю, покупал хлеб, крупу, молоко и спички, а затем сразу возвращался домой. Праздники не отмечал, гостей не приглашал. Зато если кто-то приходил с просьбой, почти никогда не отказывал: мог починить крыльцо, поправить телегу, наточить инструмент или подковать лошадь. Работать его руки умели всё. А вот разговаривать Михаил Петрович не любил. Отвечал кратко и сам беседу начинал крайне редко.
Женщины у колодца часто гадали, почему он стал таким. Одни утверждали, что в молодости мужчина получил тяжёлую контузию на войне. Другие говорили, что от него ушла жена. Третьи шёпотом предполагали, что с ним просто что-то не в порядке. Михаил Петрович никому ничего не объяснял. Он вставал ещё до рассвета, растапливал печь, пил крепкий чай с сухарями и принимался за работу. В тёплое время года уходил в лес, а зимой почти не выходил из мастерской.
Там он делал мебель: столы, табуретки, небольшие шкафы и сундуки. Каждую вещь украшал тонкой резьбой, такой аккуратной, что деревенские мастера только качали головами. Раз в месяц из районного центра приезжал перекупщик, забирал готовые изделия и продавал их в городе. На эти деньги Михаил Петрович и жил.
Мужчине уже исполнилось шестьдесят два года. Семьи и детей у него не было. Мать умерла давно, отец ушёл из жизни ещё раньше. Когда-то у Михаила был брат, но тот злоупотреблял спиртным и однажды зимой замёрз у реки. После этого мужчина остался совсем один.
Зимними вечерами, когда ветер гудел в трубе, а в печи потрескивали поленья, Михаил Петрович садился у окна и смотрел на снег. В доме стояла такая тишина, что начинало звенеть в ушах. Но одиночество, растянувшееся на годы, перестало казаться ему чем-то необычным. Ко всему человек способен привыкнуть.
Однако в апреле его размеренная жизнь изменилась.
Михаил Петрович отправился в районный центр — нужно было передать перекупщику очередную мебель и заодно попасть на приём к врачу. Спина в последнее время болела так сильно, что по ночам он почти не спал. В больнице было душно, очередь тянулась медленно. Мужчина сидел на жёстком стуле возле стены, когда рядом устроилась незнакомая женщина. Позже выяснилось, что она работает в отделе опеки.
Женщина говорила по телефону, и Михаил невольно слышал её разговор.
— Девочке девять лет, — объясняла она собеседнику. — После пожара она перестала говорить. Родители погибли, родственников нет, забрать её никто не хочет. В детском доме живёт почти два года. В школу ходит, учится хорошо, но не произносит ни слова. Даже плачет почти бесшумно. Такая тихая, будто тень.
Михаил Петрович слушал и сам не понимал, почему эти слова так тяжело легли ему на сердце. Вечером, вернувшись домой, он долго не мог заснуть. Перед глазами всё время стояла девочка, которая жила где-то среди чужих людей и молчала. Совсем одна. Почти как он сам.
Только ему было шестьдесят два, а ей — всего девять.
На следующий день мужчина снова поехал в районный центр. Отыскал отдел опеки и несколько минут простоял перед дверью. Потом махнул рукой, неожиданно для себя перекрестился — хотя верующим себя никогда не считал, — и вошёл.
За столом сидела та самая женщина из больничного коридора. Увидев перед собой высокого пожилого мужчину в поношенной рубахе и старых сапогах, она удивлённо подняла голову. На человека, который пришёл просить ребёнка, Михаил Петрович совсем не походил.
— Я хочу забрать девочку, — сказал он. — Ту, что после пожара замолчала.
Женщина несколько секунд молча смотрела на него.
— Вы понимаете, что это значит? Ребёнок — не работа и не вещь. С ним бывает трудно. А здесь особый случай. Девочка не разговаривает вообще. Вы это осознаёте?
— Осознаю, — ответил Михаил. — Я тоже не мастер бесед. Может, найдём общий язык.
После этого начались проверки. Михаил собирал справки, проходил собеседования, принимал комиссии. Его дом признали тёплым, крепким и достаточно просторным, доход — небольшим, но стабильным. В конце концов специалисты решили, что условия подходят.
В деревне эту новость встретили пересудами.
— Совсем разум потерял, — говорила у колодца тётя Вера. — В таком возрасте ребёнка брать! Да ещё девочку, которая не разговаривает и выросла в детском доме. Кто знает, что у неё за наследственность?
— Он сам двух слов не скажет, — усмехался дядя Коля. — Вот и будут жить вдвоём, молчать друг на друга.
— Какой из него отец? — возмущалась продавщица тётя Зоя. — Ходит мрачнее тучи, слова из него клещами не вытянешь. Он что, воспитывать её молча собирается?