Мать успела поговорить с ним первой.
Плакала и рассказывала, будто её уже выставили на улицу.
— Ты действительно дала ей бумагу? — спросил он.
Голос звучал напряжённо и непривычно отстранённо.
— Дала. Она расписалась.
— При участковом? При соседке? Свет, ей шестьдесят шесть. Ты понимаешь, что сделала?
— Понимаю. Полицию вызвала она — чтобы выгнать меня из моей квартиры. А ты далеко и сначала услышал только её рассказ.
— Не настолько далеко, — машинально возразил он.
— Это неважно.
Он замолчал.
— Я вернусь в воскресенье, — сказал наконец. — И мы всё отменим.
— Приезжай. Но отменять я ничего не буду.
В ту ночь я впервые за четыре года спала до самого будильника и ни разу не проснулась.
Прошло полтора месяца.
Лидия Аркадьевна уехала на двадцать шестой день — за пять дней до установленного срока.
Пока я была на работе, она за двое суток собрала вещи, вызвала газель и оставила ключ на комоде в прихожей.
Ни записки.
Ни прощальных слов.
Теперь она живёт у Татьяны в Калуге, в той самой однокомнатной квартире.
Но с регистрационного учёта свекровь так и не снялась.
Поэтому иск я всё-таки подала.
Заплатила госпошлину.
Приложила требование с её подписью.
Добавила копию рапорта участкового.
Заседание назначено на четырнадцатое число.
Андрей живёт дома.
Каждую субботу ездит к матери один.
В такие дни мы почти не разговариваем.
Он считает, что раз Лидия Аркадьевна уже съехала, заявление можно забрать.
Мне она не позвонила ни разу.
Зато родственникам рассказывает, будто невестка выгнала её из дома с полицией.
И половина семьи ей верит.
Дедушкин буфет снова стоит в гостиной.
На прежнем месте.
Те же грузчики перенесли его обратно примерно за полчаса. Светлый прямоугольник на обоях он закрыл идеально.
Миллиметр в миллиметр.
До суда дело довела она сама.
А заявление я пока не забрала.
Перешла ли я границу?
Или если уж однажды её провести, нужно всё-таки не отступать?