Теперь она говорила почти без остановки. Иногда сбивалась, некоторые слова произносила непривычно, но замолкала ненадолго. Казалось, плотина, удерживавшая в ней всё пережитое, наконец прорвалась.
Лиза рассказывала о школе, о Марине Сергеевне, которая едва не заплакала, когда девочка впервые ответила у доски. Говорила о новых досках, которые Степан Никитич уже привёз для строительства. О том, что вся деревня собирает помощь: одни приносили деньги, другие — одежду, третьи обещали работать на стройке.
Рассказала она и о Пелагее Ивановне. Та стояла возле пепелища, плакала и повторяла:
— Прости нас, Ефим Андреевич. Дураки мы были.
Ефим слушал с закрытыми глазами. Сам говорить почти не мог — из-за ребра дыхание причиняло боль. Но на щеке у него однажды появилась слеза.
И Лизе этого было достаточно.
Через месяц они вернулись домой — точнее, на место, где раньше стоял дом. От избы почти ничего не осталось. Уцелел только покосившийся сарай.
Зато деревенские мужчины уже начали строить новый дом. Работали все вместе. Степан Никитич неожиданно стал главным прорабом и распоряжался остальными. Женщины приносили еду. Кто-то нашёл дешёвые стройматериалы, кто-то отдал накопленные деньги.
Пока шло строительство, Ефим и Лиза поселились в уцелевшем сарае. Там поставили небольшую печь, принесли матрасы и одеяла. Места было мало, зато внутри сохранялось тепло.
А главное — они снова были вместе.
На следующее утро после возвращения отец и дочь сидели на пороге временного жилья и пили горячий чай. Лиза посмотрела на Ефима и сказала:
— Пап, а давай в новом доме сделаем мастерскую в два раза больше. Раз голос у меня появился, надо пользоваться им как следует.
Ефим долго смотрел на неё — на худенькую светловолосую девочку в старом платье, с серыми глазами и двумя косичками.
Потом впервые за много лет улыбнулся по-настоящему.
— Сделаем, — ответил он. — Будем пользоваться.
Он неловко обнял Лизу за плечи. Девочка тут же прижалась к нему и закрыла глаза. Эту минуту ей хотелось запомнить навсегда.
К осени новый дом был готов. Небольшой, но крепкий, светлый и тёплый. Проводку заменили полностью — Степан лично следил, чтобы всё сделали надёжно. Мастерская получилась просторной, как они и хотели.
На подоконнике снова появилась герань. Горшок принесла Пелагея Ивановна. Она поставила цветок возле окна и тихо сказала:
— Это вам для уюта. Не сердись на меня, Ефим Андреевич. Глупая я была.
Мужчина только махнул рукой. За свою жизнь он многое видел и давно научился прощать.
Лиза перешла в четвёртый класс. Теперь она отвечала на уроках вслух. Голос оставался тихим, но звучал чисто и уверенно. Марина Сергеевна каждый раз улыбалась, ставя ей пятёрку, словно до сих пор не могла привыкнуть к случившемуся чуду.
По вечерам отец и дочь снова работали в мастерской. Теперь у каждого был собственный верстак: у Ефима большой, у Лизы — поменьше. Мужчина строгал и шлифовал доски, а девочка придумывала орнаменты.
Однажды Лиза нарисовала эскиз шкафа и украсила его резными птицами. Ефим внимательно рассмотрел рисунок.
— Красиво, — сказал он. — Делай.
И она сделала.
Осенью перекупщик приехал за новой партией мебели и удивился: шкатулки и шкафчики с птицами раскупались лучше остальных.
— Дочка придумала, — коротко объяснил Ефим.
В одном этом слове было столько гордости и тепла, что торговец часто заморгал и отвернулся, будто вдруг заинтересовался полкой.
Со временем изменились и деревенские разговоры.
— Всё-таки повезло девочке, — говорили женщины у колодца. — Такого отца получила.
— Это ему повезло, — возражала Пелагея. — Судьба дочку послала. Раньше молчала, а теперь попробуй останови.
— И руки у неё золотые, — добавлял Степан Никитич. — Прямо в отца. Хоть и не родная.
— Что значит «не родная»? — сердито вмешивалась Вера Михайловна. — Самая родная. Не по крови, так по сердцу.
Однажды Ефим Андреевич проходил мимо колодца и впервые за долгие годы не отвернулся от соседей. Он остановился, посмотрел на людей, слегка кивнул и сказал:
— Здорово живёте.
После этого пошёл дальше.
Рядом шагала Лиза — худенькая светловолосая девочка с альбомом под мышкой. Она увлечённо рассказывала отцу о школе, сбивалась, торопилась, размахивала руками и никак не могла остановиться.
А Ефим Андреевич шёл рядом, внимательно слушал её и улыбался.
В его доме больше не было прежней тишины. Но, впервые за много лет, она ему совсем не требовалась.