Во двор мягко въехал чёрный внедорожник. Дорогой, вымытый до блеска, с тёмными стёклами. Из него вышел высокий мужчина лет пятидесяти с небольшим, в добротном пальто, спокойный, уверенный, собранный. Он двигался без лишней суеты, как человек, привыкший и к опасности, и к власти. Его лицо показалось Михаилу странно знакомым. Где-то глубоко, среди старых папок, забытых допросов и выцветших воспоминаний, этот профиль уже был.
Лифт пополз вверх.
Сомов выждал несколько минут. В голове поднимались самые тяжёлые, самые унизительные мысли. Он вспомнил первые годы с Ниной, рождение сына, её мокрое от слёз лицо у больничной палаты, когда его вытаскивали после ранения. Неужели всё это было настоящим тогда — и ложью теперь? Или он просто слишком долго не хотел видеть очевидное?
Он тихо открыл квартиру своим ключом. В прихожей сразу ударил в нос тот самый мужской запах, который преследовал его уже полгода. Но рядом с ним был другой — тёплый, сладкий, родной запах домашней выпечки. Нина пекла его любимый пирог с вишней. И эта простая домашняя сладость почему-то ранила сильнее любых улик.
Михаил бесшумно снял ботинки и прошёл в комнату.
За столом сидела Нина. Напротив неё — тот самый мужчина. На скатерти стояли тарелки, бутылка вина, два бокала, а рядом лежали бумаги. Нина что-то тихо говорила ему, но, увидев мужа, замолчала на полуслове.
— Миша… — только и выдохнула она.
Мужчина медленно поднялся.
И в этот миг Михаил узнал его окончательно.
Павел Гордеев.
Когда-то, ещё в конце восьмидесятых, они служили в одном отделе. Потом Гордеева подставили, посадили по сфабрикованному делу, а после освобождения он исчез из жизни Сомова так резко, будто его проглотила темнота девяностых. С тех пор прошло почти тридцать лет.
А теперь Павел стоял посреди его квартиры — бледный, похудевший, с осунувшимся лицом — и держался слишком прямо. Так держатся люди, которым больно даже вдохнуть.
— Плохо ты, Миша, решил войти тихо, — сказал Гордеев с кривоватой усмешкой. — Я тебя ещё на лестнице услышал.
Нина медленно опустила вилку на стол.
— Сядь, — сказала она мужу. — Сначала послушай. Потом будешь думать, что хочешь.
— Я хочу объяснений сейчас, — жёстко произнёс Сомов. — Кто он здесь и что вообще происходит?
Гордеев тяжело опустился на стул. Только тогда Михаил заметил, что левую руку тот держит странно, а под пальто виднеется тугая повязка.
— Любовника выслеживал? — устало спросил Павел. — А нашёл меня. Твоя жена тебе не изменяет, Миша. Она несколько месяцев вытаскивает меня с того света. Постель она меняет потому, что я два раза в неделю пачкаю простыни кровью. Врачей вызвать нельзя. За мной идут люди, которым очень нужно, чтобы я не дожил до официального допроса.
Сомов молча посмотрел на жену.
На столе лежали вовсе не записки и не любовные письма. Там были рецепты, упаковки лекарств, стерильные бинты, шприцы и какие-то медицинские заключения.
— Ты говорила, что задерживаешься в школе, — глухо сказал он.
— А что мне оставалось говорить? — тихо, но твёрдо ответила Нина. — Что я вожу раненого человека к хирургам, которые соглашаются работать без вопросов? Что прячу его в нашей квартире? Что отдаю последние деньги на лекарства? Ты бы не смог стоять в стороне. Ты бы пошёл по закону. А пока ты бы делал всё правильно, Пашу бы просто убили.
Она помолчала, словно собиралась с силами, а потом добавила:
— И ещё кое-что. Ты не знаешь. Когда в девяносто первом тебя схватили и держали в подвале, именно Паша узнал, где ты. Это он вывел меня на тех людей. Благодаря ему я успела тебя вытащить. Он запретил рассказывать тебе. Сказал, что ты должен жить без долга перед той грязью.
Михаил медленно опустился в кресло. Внутри будто обвалился пол. Всё, что он подозревал, всё, в чём почти успел обвинить её, рассыпалось в пыль.
Он вспомнил, как следил за женой, как ловил дрожь в её голосе, как уже прикидывал, куда лучше поставить камеры. А теперь перед ним сидела женщина, которая всё это время молча спасала того, кто когда-то спас его самого.
— Кто тебя ранил? — спросил он Гордеева.
Павел болезненно поморщился.
— Старое дело. Очень старое. Я решил заговорить о заказном убийстве, которое тогда помогли замять. Те, кто за ним стоял, до сих пор при деньгах, при должностях и при связях. Когда узнали, что я готов дать показания, началась охота. Успели подстрелить. Я ушёл чудом. Позвонил Нине… сам не знаю, почему ей. Наверное, потому что всегда верил только вам двоим. Она приехала и вывезла меня.
Нина достала с полки старую коробку и разложила на столе фотографии. На одной стояли двое — молодой Сомов и молодой Гордеев в форме, улыбающиеся, ещё не знающие, как жестоко жизнь переломает каждого из них.
— Он не чужой, Миша, — сказала она. — Он твой. Просто ты слишком давно похоронил его в памяти.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как на кухне гудит холодильник и как за окном с крыши падают капли талой воды.
Михаил долго смотрел на жену. Теперь он видел всё, чего не хотел видеть раньше. Нина за эти месяцы действительно изменилась: похудела, под глазами легли тёмные тени, руки стали грубее от стирки, перевязок и бесконечной работы. Всё было перед ним. Но он не понял.