Ефим Андреевич жил на самой окраине деревни, почти там, где последние дома уступали место лесу. Не потому, что сторонился людей или считал себя лучше остальных. Просто жизнь постепенно отодвинула его туда, где было тише. Его бревенчатый дом стоял на невысоком пригорке, и с крыльца можно было видеть всю деревню — крыши, огороды, колодец у дороги и тонкую ленту просёлочной улицы.
Избу Ефим Андреевич когда-то срубил сам. Прошло около тридцати лет, а стены всё ещё оставались крепкими. В этом доме он жил один, привыкнув к скрипу половиц, потрескиванию печи и длинным вечерам, когда за окном завывал ветер.
В деревне мужчину давно прозвали бирюком. Злым его не считали — скорее неприступным, молчаливым и слишком замкнутым. На посиделки он не ходил, в магазин выбирался раз в неделю, покупал самое необходимое и возвращался домой. Праздники не отмечал, гостей не приглашал, но если к нему обращались за помощью, почти никогда не отказывал.
Ефим мог починить крыльцо, поправить телегу, наточить пилу или подковать лошадь. Руки у него были умелые, настоящие мастеровые. А вот разговоров он не любил. На вопросы отвечал коротко и по существу, сам же первым почти никогда ни к кому не обращался.
У деревенского колодца женщины часто гадали, почему он стал таким. Одни утверждали, что в молодости Ефим Андреевич получил тяжёлую контузию. Другие шептались, будто жена когда-то ушла от него. Третьи говорили, что мужчина просто «не от мира сего».
Сам он ничего не объяснял. Каждое утро вставал ещё затемно, растапливал печь, пил крепкий чай с сухарями и принимался за работу. В тёплое время года уходил в лес, зимой почти не выходил из мастерской. Он делал столы, табуреты и небольшие шкафы, а потом украшал их тонкой резьбой. Раз в месяц приезжал перекупщик из районного центра, забирал готовые изделия и расплачивался. На эти деньги Ефим и жил.
Мужчине уже исполнилось шестьдесят два. Семьи у него не было, детей тоже. Мать давно умерла, отец ушёл из жизни ещё раньше. Когда-то у Ефима имелся брат, но тот пил, а однажды зимой замёрз возле реки. После этого Ефим остался совсем один.
Долгими зимними вечерами он сидел у окна и смотрел, как за стеклом падает снег. В доме было так тихо, что начинало звенеть в ушах. Но одиночество, если живёшь с ним много лет, перестаёт быть мучением и становится привычной частью жизни.
Так Ефим Андреевич существовал из года в год.
Пока однажды весной всё не переменилось.
В апреле он поехал в районный центр: нужно было отдать перекупщику очередную партию мебели, а заодно попасть к врачу. Спина в последнее время болела так сильно, что мужчина почти не спал по ночам. В больнице было душно, коридор заполняли женщины с детьми, очередь двигалась медленно.
Ефим устроился на жёстком стуле у стены и стал ждать. Рядом сидела незнакомая женщина. Позже выяснилось, что она работает в отделе опеки. Она разговаривала по телефону, и мужчина невольно слышал её слова.
— Девочке девять лет, — говорила женщина. — После пожара она перестала разговаривать. Родители погибли. Забрать её некому, родственников нет. В детском доме она уже почти два года. Учится нормально, но не произносит ни слова. Тихая, будто тень.
Ефим Андреевич слушал, глядя в пол. Сам не понимал, почему эти слова так тяжело легли ему на сердце. Вечером он вернулся домой, лёг, но сон не приходил. Перед глазами снова и снова возникала незнакомая девочка, которая жила где-то среди чужих людей и молчала.
Девять лет.
И совсем одна.
Почти как он сам. Только ему шестьдесят два, а ей — всего девять.
Наутро Ефим снова поехал в районный центр. Нашёл отдел опеки и долго стоял перед дверью. Потом неожиданно для самого себя перекрестился и вошёл.
За столом сидела та самая женщина из больничного коридора. Увидев перед собой высокого, сурового мужчину в потёртой рубашке и старых сапогах, она удивлённо подняла голову.
— Я за девочкой, — сказал Ефим.
— За какой девочкой?
— За той, которая после пожара замолчала.
Женщина несколько секунд смотрела на него, словно пыталась понять, серьёзно ли он говорит.
— Вы осознаёте, что ребёнок — это не хозяйственная забота и не работа в мастерской? С ним бывает очень непросто. А эта девочка вообще не разговаривает. Вам объяснили?
— Объяснили.
— Вы готовы к этому?
Ефим помолчал, потом пожал плечами.
— Я тоже не особо разговорчивый. Может, поймём друг друга.
После этого начались проверки. Ефим собирал документы, приносил справки, отвечал на вопросы комиссий. В его доме было чисто, тепло и достаточно места. Доход небольшой, но постоянный. В конце концов специалисты признали условия подходящими.
В деревне, когда узнали о его решении, решили, что Ефим Андреевич окончательно потерял рассудок.
— В шестьдесят два года ребёнка брать! — возмущалась у колодца Пелагея Ивановна. — Да ещё девочку из детского дома, которая не разговаривает. Кто знает, что у неё за наследственность?
— Он сам за день больше двух слов не скажет, — усмехался Степан Никитич. — Хорошая пара получится: один молчит, другая молчит.