В тот декабрь погода словно не могла определиться: сначала город дважды заливало холодным дождём, а потом так же дважды прихватывало морозом. Дорожки покрывались ледяной коркой. Дворники с самого утра рассыпали по тротуарам песок, но к вечеру его почти полностью растаскивали подошвы прохожих.
Марина возвращалась с рынка, когда уже стемнело. Фонарь возле гаражей не горел третью зиму подряд, и последние сто метров ей пришлось преодолевать почти вслепую, маленькими осторожными шагами, чтобы не поскользнуться. В сумке лежали гречка, половина батона и пачка сливочного масла — редкая для неё покупка, которую она позволяла себе примерно раз в месяц, когда собиралась печь блины.
Сначала ей послышалось, будто под гаражом жалобно пищит котёнок. Звук то затихал, то снова возникал — тонкий, слабый, почти терявшийся в ветре.
Марина поставила сумку в снег и опустилась на корточки. Боль в колене тут же пронзила её так резко, что она сквозь зубы прошипела и на мгновение зажмурилась.
Под бетонной плитой сидел щенок.
Чёрный, с белой отметиной на груди и четырьмя белыми лапами, будто их по очереди окунули в миску с молоком. На маленькой морде таяли снежинки. Щенок дрожал всем телом, но не пытался отползти.
— Ну и что ты тут делаешь? Замёрзнешь же, глупый, — тихо проговорила Марина.
Он не отстранился. Только сильнее прижался животом к промёрзшему бетону и поднял на неё глаза. В этом взгляде не было ни доверия, ни страха — лишь усталое ожидание, словно он уже перестал надеяться, что кто-нибудь вообще придёт.
Домой Марина несла его под курткой, расстегнув молнию почти до пояса. От щенка пахло мокрой шерстью, снегом и бензином. И был он таким лёгким, что казался невесомее пакета с гречкой.
* * *
Собственной матерью Марина стала в тридцать лет.
В деревне, где она выросла, свободных мужчин было примерно столько же, сколько грибов в засушливое лето. Одни давно успели создать семьи в других местах, другие обладали такой репутацией, что одиночество рядом с ними казалось гораздо безопаснее брака. Вешаться на шею первому попавшемуся Марина не собиралась. Она верила: когда-нибудь и ей обязательно повезёт.
— Чего ты всё в окно таращишься? — поддразнивала её Светка с соседней улицы. — Принцы к нам только автобусами ездят, а на автобусах они не приезжают.
Подруги уже не намекали, а прямо говорили, что Марина слишком долго засиделась в девках. Она не сердились. Те же подруги почти каждую неделю забегали к ней на чай и по два часа жаловались на своих мужей, уверяя, что хуже их людей на свете не существует.
А весной в деревню прислали нового тракториста.
Звали его Сергеем. Ему было тридцать, он был высокий, крепкий, улыбался редко, не пил и не курил. Увидев Марину возле магазина, он словно перестал замечать всех остальных женщин.
Ухаживал Сергей просто, но с таким старанием, что Марина поначалу не знала, куда девать глаза. Вечерами он катал её по полям на тракторе, и позади медленно стелился длинный рыжеватый шлейф пыли. Пытался плести для неё венки — неровные, смешные, с торчащими стебельками, но каждый раз делал это заново, если результат ему не нравился. Он обещал пристроить к дому веранду с окном на восток, чтобы Марина по утрам пила чай и видела, как над полями поднимается солнце.
Когда врач сообщила, что детей будет трое, Сергей сел на кушетку в коридоре и несколько минут молча смотрел в пол.
Он очень хотел сына. Говорил об этом так часто, что Марина и сама начала представлять мальчика: как тот будет бегать за отцом по двору, цепляться маленькими руками за руль трактора и гордо рассказывать всем, что его папа умеет управлять огромной машиной.
Но родились три девочки.
Три дня Сергей ходил по деревне мрачный и потерянный. Соседи решили, что он просто празднует рождение детей.
На выписку он не приехал. Дома тоже не появился. Марину с малышками забирала тётя Зина — на такси, за которое пришлось заплатить почти половину её месячного заработка.
Через два года Марина продала дом. Денег хватило на переезд и на то, чтобы продержаться первые месяцы в соседнем городе.
Потом началась обычная жизнь, похожая на жизнь многих женщин. Днём — работа в школьной столовой, смены, вечная усталость. Вечерами — старая швейная машинка «Чайка» и чужие платья, которые она брала на подработку. Три школьных выпуска, три букета, три аттестата. А потом — три свадьбы.
На свадьбе Ольги Марина почти весь вечер вытирала слёзы и каждому объясняла, что плачет исключительно от счастья. На свадьбе Наташи ведущий, ничего не спрашивая, молча протянул ей салфетку. На свадьбе Алёны Марина не выдержала, вышла в коридор и долго стояла у окна, пока дыхание не стало ровным.
Никто не интересовался, отчего она плачет. Всем и так было ясно: разумеется, от счастья.
А Марина всякий раз смотрела на дочь в белом платье и думала только о том, что сама в такой одежде никогда не стояла.
* * *
Кличка для щенка нашлась почти сразу. Когда Марина была маленькой, у соседей жил пёс по имени Жучок. Ушастый, нелепый, немного глуповатый, зато добрый до невозможности.